Конец многолетнего спектакля: почему приемная мать побледнела, разбирая вещи покойной подруги

— А то, что она вынесла твое дитя со двора и бросила его Дарье.

— А тебе не придется краснеть, что ты Людке подсобила от дитя избавиться?

— А что я? Я уеду. И, думаю, сегодня же вызову такси из города и уеду. А вам тут жить, краснеть, бледнеть, еще и детям объяснить, как им друг с другом себя вести. А то, смотрите, Танюшка может такая же горячая штучка, как и ее мать. Вы за девкой следите, не проморгайте. А то брат и сестра…

Во время перепалки Юрия со Светланой Дарья, шокированная словами сестры, молчала, словно онемела. Такая неразбериха, каша, мешанина заполнили ее мысли. Юрия и Светлану привели в равновесие тихие слова Дарьи:

— Ну вот и все. Не могла я поверить, что счастье мое бескрайнее. Вот и пришел его край. Рано ты забор убрал между нашими домами, Юра, рано. Или как там говорят? Пришла беда — отворяй ворота. А нам и отворять ничего не надо. И так все открыто.

Светлана вызвала такси и уехала домой. Такая тишина повисла между Дарьей и Юрием, словно покойник в доме. И как теперь с такими новостями жить? Как это все пережить, никто не подскажет. Правду они узнали. И что теперь делать с этой правдой? Вот говорят: горькая правда лучше сладкой лжи. А чем она лучше, никто не знает. От такой правды, которую Юрию и Дарье поведала Светлана, хочется бежать. А вот не сбежишь. Вот она, эта правда, рядом. Таня — дочь Юрия и покойной Людмилы.

— Что делать будем? — нарушила молчание Дарья. — Как все это детям сказать и говорить ли?

— Надо сказать, Светлана права. Сергей и Таня нравятся друг другу, — ответил жене Юрий. — Я замечал это, но думал, что не так уж это и плохо. Все внутри семьи, поженятся, а тут вот какое дело.

— Не знаю, как мы с тобой будем жить и стоит ли нам жить вместе после того, что мы узнали, — сказала Дарья. — Как-то вдруг разделилась жизнь. Вроде бы ничего не изменилось, и в то же время изменилось все. Понимаю, с Людмилой у тебя было до меня, но мне почему-то больно.

— Не любил я ее, Даша, поверь, не любил.

— Почему-то мне не легче от твоих слов. Как ты мог? Она же девчонкой была. Ладно бы с женщиной изменял. А ведь с девчонкой, у которой ума еще нет, гормоны играли, а умишко-то детский. А ты уже взрослым был, трое детей имел. Даже не представляю, как все детям объяснить. Ты понимаешь, что ты должен признаться детям в измене их матери с несовершеннолетней? Узнав об этом, как они станут к Тане относиться? Чует моя душа: отношения, которые мы выстроили между собой, между детьми, дадут трещину, а потом… Не знаю, что потом.

— Даш, повинную голову меч не сечет. Понимаю, тот мой поступок не оправдывается. За то, что произошло, за мою слабость не раз просил у Людмилы прощения. Но она меня так и не простила. Теперь понимаю, почему. Но Людмилы уже нет. Есть я, есть ты и наши дети. И тайна, которую раскрыла Света.

— Когда люди узнают об этом, ты представляешь, что будет?

— А что люди, Даша? Каждая хата своим напхата. Людям нужно о чем-то говорить. Поговорят, поговорят и успокоятся. Люблю я тебя, Дашка. Вот только с тобой понял, что такое настоящая любовь. Как хочешь, а не могу я тебя потерять. Не могу потерять то, к чему, можно сказать, шел всю жизнь. Детям скажем, конечно, скажем. Я сам им все расскажу. Давай предупредим их, чтобы они не выносили эту новость на люди. Пусть эта тайна останется внутри нашей семьи.

Дарья горько рассмеялась.

— Ты действительно думаешь сохранить это в тайне? Насмешил ты меня, Юра. Знаешь такую поговорку: что знают двое, знает свинья?

— Я с Сергеем поговорю, и все. Тане, Кате и Леше не обязательно знать об этом, — решительно сказал Юрий.

— Ты больше ничего не придумал, как взвалить ношу тайны на плечи Сергея? А если дети узнают об этом от других, да еще в искаженном виде? Ты же знаешь, как сплетники все переиначивают. Нет, Юра, надо детям рассказать всю правду. Лучше самим и без утайки поведать им обо всем. А там будь что будет.

— Не бойся, Даша, дети взрослые, они поймут, — сказал Юрий. — Они должны понять, — уже с сомнением произнес он.

Он подошел к Дарье и обнял ее.

— Я сам буду говорить, не бойся, Дашутка.

Танюшка испуганными глазами смотрела то на Дарью, то на Юрия. Сергей недовольно хмурился. Лешка растерянно моргал и отчего-то схватил Катю за руку, будто искал поддержку в сестре. А вот Катя почему-то засмеялась и сказала:

— Вот здорово, оказывается, мы все родные! А я, сама не знаю почему, всегда Таню считала своей сестрой. Может, потому что мне хотелось, чтобы у меня была сестра? А потом многие говорили, что мы с Танюшкой как сестры, похожи очень. Танька, сестренка моя! — бросилась обнимать Танюшку Катя.

— Простите меня, дети, — опустив голову, сказал Юрий. — Конечно, тяжело это сразу принять, но такова правда, и лучше вы о ней узнаете от нас, нежели от других.

— Пап Юр, а ты все это время знал, что я твоя дочка? — спросила Таня.

— Нет, Таня, нет, доченька, конечно, не знал. Прости меня, что все так вышло.

— Людмила — моя мать, — растерянно сказала Таня. — Не хотела бы я, чтобы она была моей матерью.

— Вот она ею и не стала.

Таня прижалась к Дарье, поцеловала ее в щеку и сказала:

— Не устану повторять: ты моя мама, самая лучшая в мире мама.

Дарья заплакала, и дети кинулись ее успокаивать.

— Мама, не плачь, — сказал Лешка. — Сядь вот тут, сядь. — Он усадил Дарью в кресло и крикнул: — Катька, ну что ты стоишь как вкопанная? А ну пошла и заварила маме чай с мятой!

Катя метнулась на кухню, а Сергей молча подошел к Дарье сзади. Обнял ее вместе с креслом и прошептал ей на ухо:

— Мама, все же хорошо. Все хорошо, не плачь. Не расстраивайся так. Вот увидишь, и дальше у нас все хорошо будет. Никому не дам тебя в обиду.

— Спасибо, сынок, — взяла Сергея за руку Дарья. — Боялась я после этого разговора потерять вас, мои родненькие.

— Да как бы ты нас потеряла, мама? — воскликнула Катя. — Мы же вот, всегда рядом с тобой.

Юрий видел, как дети суетятся вокруг Дарьи, успокаивают ее. А он стоял в стороне от всех, и оттого ему было ужасно неуютно.

— Я вот о чем, дети, — сказал Юрий. — Неужели эта новость может нас разъединить?

Все — и Таня, Катя, и Сергей с Лешкой — повернулись к отцу и почти в один голос спросили:

— Почему разъединить?

— Да вот не простите меня, и что тогда?

— Пап, успокойся, не парься ты, — ответила за всех Катя. Подошла к отцу и обняла его. — Просто мама — она женщина, и она слабая. Вот мы и суетимся вокруг нее, стараемся успокоить. А кто говорит о том, что мы тебя не простили? Пап, мы же твои дети, понимаешь, твои. Не маленькие, понимаем: в жизни всякое бывает. Тебе обязательно нужно слышать, что мы тебя прощаем? И за что нам тебя прощать? За то, что Таня наша сестра? Как я, так очень рада этому. И Танюха рада, что не Людмила ее мать. А Лешка с Сергеем — так то ж мужики. А они всегда солидарны с мужчинами, даже если те и неправы.

— Спасибо, Катюха, — улыбнулся Юрий и прижал к себе дочь. Несмотря на хрупкую фигурку Кати, он почувствовал в ней опору и был рад тому, что услышал от нее.

— Ну вот и все, Дашутка. Вот видишь, как все вышло. Дети наши, оказывается, уже совсем взрослые и смотрят на жизнь проще, чем мы. Так стоит ли нам усложнять все? То, что было и у меня, и у тебя, оно уже давно позади. А здесь, сейчас, есть мы и наши дети. А кто нам еще нужен, Дашутка?

Дарья взъерошила его седые волосы, улыбнулась и сказала:

— Я боялась потерять детей. Боялась раздора между ними. Боялась раздора детей между нами. А вышло так, как я и не ожидала.

— Ты боялась? А вон как они вокруг тебя засуетились, испугались, когда ты заплакала. Честно скажу, не ожидал я от них такого. А Катька-то? Катька какая молодец!

— Все они у нас хорошие, — улыбнулась Даша. — Зла не держат, а это самое главное в человеке. Спасибо тебе, Дашутка, за детей. Ты их такими вырастила.

— Спасибо тебе, родная, за нас. Никому тебя не отдам. Слышишь? Никому.

— А никто и не отнимает, — засмеялась Дарья.

— А, слыхала? Слыхала, Маринка? — торжествовала Лидушка. — Твой Васька денежки носил Татьяне, а ее отцом-то Юрка оказался! Главное, Юрка нашкодил с Людкой, отсиделся в стороне, пока Василий в отцах ходил да деньги Дарье носил. А теперь объявился! Отец-молодец!

Марина молча обслуживала покупателей.

— Помолчала бы ты, Лидушка, — сказала одна из женщин, которая пришла за покупками. — И когда это твой язык устанет сплетни разносить? Думаю, что когда сама отчалишь в мир иной, вот только тогда и угомонишься.

— А вы мне рот не затыкайте, — рьяно отбрыкивалась Лидушка. — Никто не хочет правду про себя послушать, а не мешало бы ее знать. Может, тогда бы и трагедий всяких поменьше было бы. Вот Кубачиха… Бац! Людка так бесславно померла. Удар. А потом бац! И внучка объявилась. Еще один удар. А сердечко-то состарилось, ослабло. Не в силах уже принимать такую правду. Вот и парализовало Валентину. Лежит теперь, в потолок пялится. Ни бе, ни ме, ни кукареку. А вот узнай она все это вовремя, когда помоложе была, так, может, инсульт и обошел бы ее стороной!

— Господи! Да когда ж уже Бог освободит меня каждый день слушать весь этот бред? — крикнула Маринка. — А ну, пошла из моего магазина! Пошла, я сказала, или я за себя не ручаюсь! И чтобы духу твоего тут не было! Ваську и Кольку за товаром присылай. Тебя на порог не пущу!

Лидушка хотела повернуться на выход, но почему-то попятилась назад, упала, да так и замерла.

— Что там, мать, оклемалась? — спросил Марину Василий, который зашел в магазин.

— Нет, лежит, инсульт у нее. Не говорит, только глазами показывает, что ей нужно. В больницу не берут. Говорят, старая, безнадежная. А сколько пролежит, неизвестно. Да, — сказала Маринка, — жизнь такая. Не знаешь, что завтра тебя ждет. Разве кто думал, что вот так в одну минуту может получиться? А я всегда об этом думаю, Василий. Минутой живем и не знаем, что в следующую минуту к нам грядет. Так хрупка наша жизнь. Приходили две подружки-говорушки, Кубачиха и твоя мать. Болтали, сплетничали, ссорились, раздражали всех своей трескотней и почти что вместе замолчали. И даже стало не хватать их. Уходит их поколение. Наше с тобой поколение подвигает их. А за нами наши дети. И так все по кругу. Жили-не жили, и жизни конец.