Конец многолетнего спектакля: почему приемная мать побледнела, разбирая вещи покойной подруги

— Нет, ни за что не передумала. — Голос Дарьи срывался от волнения. — Что? Заберут у меня Танюшку? Приехали за ней?

— Чего по телефону-то трепаться? Сказал, иди в участок и документы свои прихвати.

— Бегу-бегу, только вот Танюшку покормлю, перепеленаю и пулей к вам, Игнат Иванович.

— Ну что, Дарья, есть у тебя такая возможность ребенка у себя оставить?

— Ой, Игнат Иванович! — кинулась обнимать участкового Дарья.

— Да подожди ты обниматься, слушай внимательно! Оказывается, самое главное лицо вот в той самой инстанции по детям — моя одноклассница! — продолжал свою речь Игнат Иванович. — Она меня сразу признала. И вот как ты, давай меня обнимать и радоваться! Я даже опешил сначала. Но суть не в этом. Объяснил я ей всю сложившуюся ситуацию и уговорил ее оставить тебе дитя.

— Как? Вот так просто? — удивилась Даша.

— Ни черта не просто. Погоди радоваться. Пиши заявление об удочерении своей Танюшки и собирай справки. Так. Как Васька? Он же с Маринкой живет. Как решать этот вопрос?

— Он согласен. Мы же пока не в разводе. Я уже бегала к нему. Договорилась.

— Уже неплохо. Лишь бы злые языки не донесли куда не надо. Уже у полсела эта новость с языка не слезает. Лезут со своими вопросами, а я им: мол, тайна следствия, и все тут. И ты, Дарья, меньше своим языком трепи.

— Как скажете, Игнат Иванович.

— В понедельник приедут к тебе. Смотри, чтобы все у тебя было для ребенка. Посмотрят, что да как. А к врачу? Завтра тебе самой девочку надо будет везти в район. Это все благодаря Марии Дмитриевне. А так бы уже сейчас приехали и забрали бы дитя. До выяснения. А выяснять-то и не с кем. И кто это мог дитя подбросить? — неизвестно у кого спросил Игнат Иванович.

— А что, в понедельник у меня заберут Танюшку? — заволновалась Дарья, и на глаза навернулись слезы.

— Все уладил, не боись. С тобой твоя Танюшка будет. Лишь бы документы правильные предъявить. Ребенку дома лучше, а не в доме малютки. И Мария Дмитриевна это прекрасно понимает. Да к тому же переполнен этот скорбный дом, и работать там некому.

— Если Танюшку заберут, я в район уеду. Буду в доме малютки няней работать, чтобы рядом с нею быть.

— Я тебе уеду! Ишь ты! Уезжают на время, а остаются навсегда. Вот твоя Светка уехала подзаработать, так и осталась в городе насовсем. Потому, Дарья, даже не думай. Не заберут ребенка. Успокойся. А ты, смотрю, и имя уже дала девочке?

— Да, дала. А то как же мне к ней обращаться?

— Ну, бабы, кому там еще обращаться? Что она там понимает?

— Все понимает, моя крошка. Тепло, заботу, ласковые слова. Говорят, дети слышат мать, будучи в утробе. Меня моя Танюшка не слышала. А что там говорила ей ее кровная мать, неизвестно. Может, плохое говорила. Потому моей Танюшке нужно много ласки и много хороших слов.

— Может, ты и права, — вздохнул Игнат Иванович.

И подумал: «Хорошая мать получится из Дарьи. Вон как мыслит. Мужик до этого не додумался бы».

— Светка, Светка, как хорошо, что ты позвонила! — тараторила Даша. — У меня, Светка, ни минуты свободной. Некогда даже позвонить тебе. Так все закрутилось, завертелось. Мне же ночью ребенка под порог подбросили. Девочку. Такая хорошенькая, спокойная. Как будто старается понравиться мне. А я сразу поняла, сестренка: это моя девочка. Мой ребенок. Никому ее не отдам. Никому.

— Ты что там, сестра, сериалов насмотрелась? — спросила Светлана. — Какой ребенок? А ну признавайся, где ты его взяла?

— Говорю же, подкинули. Около куста сирени лежала. И даже не плакала, когда я к ней вышла.

— Кто подкинул ребенка? — по-деловому спросила Светка, как будто она вела следствие.

— Откуда мне знать? Не знаю.

— Может, кто видел? Кто это мог быть?

— Так ночь же была. Будний день. В это время все по домам сидят. Никто не видел, как выяснилось.

— А тебе зачем эта головная боль? — спросила Светлана. — Или я ослышалась, что ты собираешься удочерить ребенка?

— Нет, Света, нет, не ослышалась. Игнат Иванович ходатайствует, помогает мне. Я не знаю, в какой мне угол молиться, чтобы Танюшку мне оставили.

— Танюшку? Тебе только что подбросили ребенка, а ты уже имя ей дала? Сестра, ты там в своем уме?

— Знаешь что, Светлана, если ты не желаешь радоваться моему счастью, не радуйся. А только не надо нести мне свой негатив. У меня маленький ребенок, и мне с ним общаться. До свидания!

И, не дождавшись ответа, Даша нажала кнопку отбоя.

— А что? Что ты, мое солнышко? Не будем слушать плохие слова тети! — разговаривала Дарья с ребенком. — А вот сейчас будем купать мою девочку.

Ребенок притих в воде, как будто прислушивался к новым ощущениям, а потом стал перебирать ручками и ножками.

— Вот так, вот так. Как хорошо! Плывет моя Танюшка, плывет!

Счастье переполняло душу Дарьи. Она не помнила, когда была так счастлива. Не имея детей, она даже не подозревала, что материнство — это такое ни с чем не сравнимое счастье. Это единение души ребенка и матери. И пусть ее Танюшка не ее кровная дочь, но она ее дочь. Ее. И Дарья это чувствует всеми фибрами своей души.

— С какого это перепугу ты согласился на капризы Дашки? — бесновалась Маринка. — Вась, вроде ты мужик умный, деловой, а лезешь в эту ловушку. Почему ты со мной не посоветовался? Мы с тобой в одной упряжке, а ты все с Дашкой шашни водишь.

— Уймись, — спокойно ответил Василий. — И никогда не ори на меня. Никакие шашни я с Дарьей не вожу. На кой мне это? Сама подумай. Живу с тобой. Хотел бы Дарью — не ушел бы от нее. Нет причин изводить меня и себя.

— Как нет? Как нет? Если ты сам сказал, что поддержишь материнство Дашке и впишешься отцом для девчонки!

— И что? Что из этого? Живу-то я с тобой.

— И когда ты разведешься с нею, и мы зарегистрируемся?

— Не вижу для этого причины, — так же спокойно ответил Василий.

— Так ты что, оставляешь за собой запасной аэродром?

— Марин, прекрати всю эту возню. Никуда я от тебя не уйду. А что и как мне делать и поступать, я буду сам решать. Если тебя не устраивает такая постановка вопроса, то так скажу тебе: не с тем ты живешь. Другой мужик тебе нужен. Никогда не был под каблуком баб. И не буду.

— Ты хоть понимаешь, что если что, то будешь платить алименты чужому ребенку?

— Понимаю. И что?

— Ты будешь платить ей алименты? — удивилась Маринка. — Или я, Вася, чего-то не понимаю?

— Если понадобится, то буду. Потому что меня отцом запишут.

— А для кого это все, Марин? Для кого я работаю?

— Для нас с тобой. Но и я работаю. Разве плохо, когда денег много?

— Неплохо. Плохо, когда только для себя. Ребенка хочу.

— Ты же знаешь, не могу я доверить свой магазин наемному работнику. Он кровью моей выстрадан.

— Только, Маринка, не забывай, часики-то твои тикают. Я мужик. Еще долго могу детей зачинать. А ты? С магазином своим будешь жить?

— Вась, я же люблю тебя. Разве нам плохо вдвоем?

— Хочу, чтобы было еще лучше.

— Ладно. А что с Дашкой? Ты еще подумай. Есть время. А то…

— Марин, не начинай сначала. Не выводи меня.

— Даш, говорят, новости у тебя, — полюбопытствовал Юрий, сосед, живущий по правую руку от дома Дарьи. — Слышал, младенца тебе подкинули?

— Да, подкинули, — стряхивая и развешивая пеленки, ответила Дарья.

— Как же это? Никто ничего не слышал?

— Тайна следствия, — ответила Дарья. — Извини, Юр, некогда лясы точить. Танюшку пора кормить.

Даша повесила последнюю пеленку и ушла в дом.

— Юр, чего там? — крикнула Тамара, жена Юрия. — Чего ты там запропастился? Веди уже Лешку и Сергея в садик. У меня Катюшка плачет. Кормить ее пора.

Ненавидела Тамара Дарью. Особенно ее сестру Светку на дух не переносила. Хорошо, что та уехала и глаза ей теперь не мозолит. Всех баб Тамара ненавидела. Так и подмазываются к ее Юрику. Прости Господи, гулящие деревенские. Не смотрят даже, что у них трое детей. Заигрывают, охмуряют. И зачем она только согласилась на эту деревенскую жизнь? А все это проклятущая любовь, ради которой Тамара поехала за Юрой.

— Чего ты там с нею разговорился? Одна сестрица уехала — у меня гора с плеч свалилась. Так ты к другой яйца подкатываешь? — злилась Тамара. — Васька бросил ее, а ты свободную бабу почуял?

— Тома, чего ты несешь? Дети слышат! — оборвал жену Юрий. — Сергей, Лешка, быстро во двор! Сейчас пойдем уже! — обратился он к сыновьям.

— А то ж я не вижу, как ты там около нее вьюном вьешься! Не пора тебе успокоиться? Трое детей у нас, мало тебе? Еще могу родить. И куда тогда ты от меня денешься? Юра, не доводи до греха!

— Да хватит уже! — крикнул Юрий. — С утра начинаешь. Что ж мне, теперь ни с кем не разговаривать? Соседи мы с Дарьей, с детства друг друга знаем. Какие гулящие? В своем ли ты уме? Я начинаю сомневаться, что в своем.

— От деревенского бабья лучше тебе подальше держаться. Думаешь, я не знаю, кого ты тут в деревне оприходовал? Я все знаю, все! Смотри, Юрочка, а то так ославлю тебя! Так драпать будешь из своих родных краев, пятки сверкать будут!

— Чего? Угрожать мне? Ты что, тут, в моем доме, мне угрожать? — Юрий занес кулак над головой Тамары и тут же разжал его и опустил руку. — Как же ты меня достала! Это ты, Томка, не доводи меня до греха! Детей надо растить, а ты тут со своими сценами ревности!

— Думаешь, я не знаю, чей этот подкидыш у Дашки? Ну да, я родил и подкинул соседке. А ты не ерничай, а мне скажи спасибо, что я все это на свет божий не вытаскиваю, покрываю твои шашни да разруливаю эту мелодраму!

Юрий махнул рукой в сторону жены.

— Хватит, сейчас ты мне и грех Адама припишешь! Знал бы, что такая ревнивая, не женился бы на тебе! Не знаю, Томка, долго ли я еще тебя выдержу? Иной раз прибил бы тебя, чтобы не слышать весь этот бред!

Тамара — городская, чем гордилась и всем своим видом показывала презрение к сельчанам. Видел Юрий: никак его жена не вписывается в село. Подворье все на нем, скот и птица на нем, огород, сад тоже он обрабатывает. А Томка только в доме уберет кое-как да приготовит еду попроще, за Катюшкой присмотрит — вот и все ее дела, а в свободное время в интернете сидит. Не знает Юрий, что она там высиживает, а только когда он ее упрекнет в бесхозяйственности, она ему один ответ выдает:

— Я тебе не бабень деревенская, чтобы по огороду скакать да в навозе ковыряться. Я городская и замуж выходила, думала, и ты стал городским. А теперь? Городская я была и осталась, а ты как был первый парень на деревне, так им и остался. Что ты от меня хочешь?