Конец многолетнего спектакля: почему приемная мать побледнела, разбирая вещи покойной подруги

— Наверное, касается, если спрашиваю, — ответил Василий. — У тебя что, отношения с Юркой?

— Да, отношения. Никогда не смогу оттолкнуть людей, а тем более детей, которые нуждаются во мне.

— Нуждаются, — повторил Василий за Дарьей. — Так ты с ними по нужде или по любви?

— По любви. Дети ведь, Вася, как можно их не любить? Тем более матери лишились. У тебя у самого сын, должен понимать.

— Так то ж мой сын, а это чужие тебе дети. Разницу улавливаешь?

— А Таня? Таня тебе родная?

— Чего ты сравниваешь? Я с пеленок Танюшку полюбил. На руках вот такую махонькую держал, а эти взрослые, парни прямо.

— А ты думаешь, им любовь не нужна? Им не нужна забота?

— Им уже другая любовь нужна. У них уже девки на уме.

— Не думала, Вася, что ты такой злой, — тяжело вздохнула Дарья. — Они же сироты. И Юрка — сирота.

— А что Юра? А то я не вижу, как он на тебя пялится. Как ни приду, он тут ошивается. Ему тут что, медом намазано?

— А тебе, Вася, чем тут намазано? У меня тут дочка. И у него тут дети. И ты. Ты что-то против имеешь?

— Имею. Ладно, дети тут, а он тут ни к чему.

— А это мой дом, и мне решать, кто тут и к чему тут, — резко ответила Дарья. — Если что не нравится, так я не зову тебя в гости, Вася. Ты почему-то приходишь сюда, как к себе домой. Может, ты забыл, что это давно не твой дом? Если тебе нужно общение с Таней, приходи, ты у нее в отцах значишься. Но как мне самой жить, не указывай. Без тебя как-нибудь разберусь.

— Чему ты дочку учишь?

— А чему я ее учу? Любви учу, дружбе, поддержке. Когда человек в ней нуждается. Ты считаешь, это плохо?

— Смотри да поддерживаетесь. Парни взрослеют, а Танюшка рядом с ними. Всякое может случиться. Как отец, я переживаю за Таню и считаю: такая вседозволенная дружба, тесное общение с парнями ни к чему хорошему не приведет.

— Вась, не нагнетай, не лепи того, чего нет. Уволь меня от твоих подозрений и больше эту тему не развивай и не затрагивай.

— Но смотри, я тебя предупредил. Если с Таней что случится, и тебе, и виновникам головы поотрываю, — сквозь зубы процедил Василий. — А сюда я больше не приду. Буду с Таней созваниваться и встречаться в других местах. Ты не против, если мы с Мариной ее в гости будем приглашать?

— Не против. Если Таня согласна, то я не против. Она у нас девочка умненькая, самостоятельная, разберется, как ей лучше. Вась, давай не будем лезть в личную жизнь друг друга. Я никогда в твою жизнь не лезла. Давай останемся друзьями, не будем портить отношения. Хотя бы ради Тани. Она тебя любит, и меня тоже. Потому не надо усложнять ей жизнь. Пусть она остается такой же счастливой.

— Пожалуй, ты права, — согласился Василий. — Не успеем оглянуться, а Танюшка уже девушкой станет. Как быстро время летит. Стареем, Дарья. Не хочется, а стареем. А что делать, против времени не попрешь.

Как-то так получилось, но Катя стала называть Дарью мамой. Первый раз назвала — Даша подумала, девочка оговорилась, и не придала этому значения. Но это стало повторяться. И она поняла: для Катюши она стала матерью.

— Мои девочки! Мои доченьки! — обнимала Дарья Таню и Катю. Целовала их в макушки. Утыкалась лицом в их волосы, пряча слезы.

Так тепло и славно становилось на сердце. Девочки, которых она не рожала, стали ее дочерьми. А самое главное, она стала им матерью.

— Год прошел, как не стало Тамары, — начал разговор Юрий. Он выдержал этот скорбный год. И никто теперь из селян не упрекнет его в том, что он быстро забыл свою жену. — Дашутка, милый мой человечек! Люблю я тебя! Всей душой люблю! Через твою доброту, через красоту души твоей полюбил тебя за этот год, который ты всегда была рядом со мной и с моими детьми. Рассмотрел в тебе твою благородную красоту, спокойную, ненавязчивую. Смотрел бы и смотрел на тебя, любимая моя, красавица моя. Ты стала солнышком для меня и для моих детей. Катюше матерью стала. Да и Сергея, и Лешку принимаешь как мать. Просто они уже взрослые, им не так легко назвать тебя матерью.

— Юра, неужели я на самом деле такая, как ты говоришь? — улыбнулась Дарья.

— Ты лучше, в разы лучше. Чем я могу это выразить? Я человек простой, не могу красиво говорить. Скажу только: люблю тебя, Дашутка, и хочу всегда быть вместе с тобой. До конца своих дней хочу быть рядом. Говорю и боюсь, что ты мне откажешь, попрешь меня. Понимаю, у меня трое детей, не каждая женщина согласится на это. Но я все же надеюсь. Что скажешь, Даша?

— Смешной ты, Юрка. Все сказал, а главного не сказал. На что я должна соглашаться?

— Ой, это я от волнения. В голове сто раз прокручивал слова, которые хотел тебе сказать, и вот наговорил. Давай поженимся, Дашутка. А если не хочешь регистрироваться, давай будем жить вместе. Люблю я тебя. Конечно, может, ты меня не любишь и не хочешь, чтобы мы были вместе. Тогда, конечно, тогда…

— А ты разве не видишь, как я к тебе отношусь? — спросила Дарья и взяла дрожащую от волнения руку Юрия. — А дети? Дети, они мне как родные. Они же около меня днями, душой ко мне приросли. Даже если бы ты меня не полюбил, не хватило бы у меня сил оттолкнуть от себя детей. Слабые они еще без мамки жить. Мать в любом возрасте нужна. Конечно, мать никому не заменить, но я стараюсь.

— Дашенька, так ты согласна? Или я…

— Какие же вы, мужики! Вам все по полочкам разложи! Согласна, Юра. Как только к этому дети отнесутся?

— С детьми я говорил. Они, знаешь, как обрадовались! Думал, проблемы будут, а они нет. Понимают нас, взрослые уже. Милая моя, милая!

Юрий обнял Дашу и целовал ее. Целовал, целовал. Так долго он этого ждал. Не касался ее, боялся обидеть. Боялся поторопиться и этим оттолкнуть от себя. А теперь он будет целовать ее столько, сколько пожелает. Теперь он всегда будет рядом с нею. И никому, никому не помешать их счастью.

— Никому тебя не отдам! — прошептал он на ушко Дарье. — Солнышко мое, слышишь? Никому!

— Никто и не отбирает! — пошутила Дарья.

— Да? Думаешь, я не вижу, как Василий ревнует тебя ко мне?

— Сквозь зубы со мной здоровается! Да поздно он хватился, Дашутка. Такими женщинами, как ты, не разбрасываются. Вот чтобы Василий успокоился на твой счет, пойдем завтра, подадим заявление и распишемся. И никто и ничего нам не скажет и не подумает, потому как мы с тобой будем муж и жена.

— Сразу так и распишемся?

— А что? Что нам тянуть? Друг друга мы знаем, столько лет бок о бок жили. А за последний год я узнал тебя больше, чем за предыдущие годы. Смотрю на тебя, ласточка моя, и думаю: где мои глаза были? Судьба моя всегда была под боком, а я в город умотал, чего-то там искал. Нашел Тому, а ни она, ни я не были счастливы друг с другом. Вот такие дела, Дашутка. Да ты и сама видела нашу жизнь с Тамарой. Разными мы людьми с нею были. Судьба посмотрела на нас несчастных, на то, как наши дети с нами несчастны. Да взяла и разлучила нас, горемычных. А дети с тобой вон как ожили. Глаза у них другими стали, нежели с родной матерью. Веселые, как и положено в их возрасте. Спасибо тебе за них, родная. Да-да, родная, ты самый родной мне человек. Я это всем своим нутром чувствую.

— И тебе, Юра, спасибо. Не думала я, что в моем возрасте меня кто-то полюбит. А любовь, она ведь в любом возрасте нужна. У меня словно крылья за спиной расправились. Прямо полететь хочется от твоих слов. Никто таких слов мне не говорил. Какая я счастливая, Юра. Мне даже страшно от того, как я счастлива. Боюсь, кто-нибудь помешает нашему счастью.

— Не бойся, Дашутка. Никому нашу семью не дам в обиду. Это я тогда был слаб, когда Тамара погибла. А сейчас я сильный. Твоей любовью сильный, хорошая моя.

Как легко и хорошо им вдвоем. Их мысли, чувства, тела слились воедино. И они на крыльях любви поднялись так высоко над всеми невзгодами, печалями. Так высоко, что никому и никогда не достать их. Ни злым словам сплетников, ни невзгодам, которыми полна жизнь людей. Они вдвоем. Они любят друг друга. Потому так сильны.

— Ни с кем мне не было так хорошо, — сказал Юра, когда они с Дашей вернулись из той сладкой любовной неги, где только что пребывали. — А это потому, что все по любви. Мне так хотелось, чтобы и в этом плане тебе со мною было хорошо. Ведь это так важно, когда любимая женщина горит в твоих руках.

— Мой ты философ! — засмеялась Даша и взъерошила седые волосы Юры.

— Как в детстве мама! — сказал Юра. — Она по утрам мне всегда трепала мои кудри. Черные кудри. А теперь они седые. Куда от нас время убегает? Так и хочется, Дашутка, крикнуть: «Погоди, не торопись, дай еще пожить».

— Поживем еще, Юра, поживем. И на наш с тобой век хватит радости. Вон какие у нас с тобой дети. Поженим их, внукам радоваться будем. И у самих еще есть время порадоваться друг другу.

— Маринка! Маринка! — истошно кричала Лидушка. — Да где же ты там?

— Ну что за пожар? — вышла из подсобки хозяйка магазина. — Напугала до смерти, кричишь как полоумная. Или новости какие на хвосте принесла?

— Ой, Мариночка, новости так новости. Ой, чего это мне плохо. Нет у тебя случаем чего успокоительного накапать мне? Ой, Марина, дай стулку присесть, ноги подкашиваются.

Марина усадила Лидушку на стул.

— Вот, выпей залпом, не нюхай, просто выпей.

Подала Марина в стаканчике какую-то прозрачную жидкость Лидушке.

— Водка, что ли? — выпив содержимое стакана, сморщилась вещательница новостей. — Дай хоть чем-то закусить.

— Вот, грибочки маринованные.

Маринка ловко открыла банку и подала ее вместе с ложкой Лидушке.

— Не томи, говори уже, что произошло.

— Погодь, дай закусить. И правда, малость полегчало. А то мне эта новость так долбанула, ну словно обухом топора по голове.

Щеки Лидушки порозовели, и на глазах выступили слезы.

— Кубачиха! Валентина! — заплетающимся языком лепетала Лидушка. — Одним словом! Людка померла! Дочка Валентины! — выпалила сквозь слезы Лидия. — Господи, горе-то какое! — запричитала она. — Бедная Валентина! Бедная! Бедная!

— Да говори ты толком, если это твоя очередная сплетня и брехня! — пригрозила Маринка.

— Разве об этом сплетничают? Поехала Валентина с сыном и невесткой в город за телом дочки. Вот так, Мариночка, тут будут хоронить Людмилу.

— Это точно? — все же сомневалась Марина. — Чего б ей умирать, такая молодая. Ничего не напутала Лидушка? С тобой все может статься. Кто сегодня в магазин заходил, никто ничего такого не говорил.

— Ну ты, Маринка, за кого меня держишь? Думаешь, я бред несу? Не так я стара, чтобы не понимать, что говорю! — рассердилась Лидия. — Валентина к нам пришла. Вся в слезах. Некому могилу копать. Морозы вон какие стоят. Земля промерзла. Сильно промерзла. Долбить надо. Моих Николая и Василия чуть ли не на коленях просила помочь. Они согласились.

— Вот пропойцы, как вы про них говорите, однако не отказали в помощи.

— Наверное же не за просто так, — вставила шпильку Маринка.

— По литру водки Валентина им дала. Но согласились, Маринушка, труд-то нелегкий.

— А какая ж причина смерти Людмилы, ты спрашивала Валентину?

— Нет, не смогла спросить. Ты б ее видела, Маринка. Ее хоть саму в гроб ложи. Черная с лица, вся трясется. А ну-ка, дочку хоронить. А потом, хотела бы рассказать — рассказала бы. А так в душу лезть я не решилась.

К тому времени подошли другие покупатели. И, шокированные этой новостью, страстно обсуждали горе Кубачихи.

— Что, бабы, кому горе, а кому языками чесать? — спросил Михалыч, сосед Маринки. — Бедные Павел и Валентина, дитя хоронить свое, да еще такая позорная смерть дочки.

Все, кто был в магазине, разом притихли и вопрошающе уставились на Михалыча.

— Ну что молчишь, старый хрыч? — взмолилась Лидушка. — Говори уже, коль знаешь. Все одно все наружу вылезет.

— С полюбовником Людмила от газа угорели. Так их вдвоем и привезли в морг.

— Да ты чего?! — почти шепотом прошипела Лидушка и тут же засомневалась. — А к тебе каким путем такая новость долетела?

— Двоюродная сестра Мария, ну вы знаете ее, она же к дочке в город переехала жить.

— И что, при чем тут Мария? — взялась Лидушка за Михалыча.

— А при том. Уборщицей она работает в морге. Нечасто любовников вместе в морг привозят. Вот она и посмотрела на них и ахнула. С парнем-то привезли Людку Валентины.

— Вот это тихоня, скромница! — тихо сказала Лидушка. — Мои сыновья алкоголики, так они на виду у всех, а это…

— Хватит тебе, Лидия! — оборвал ее Михалыч. — Родителям любого дитя жалко. На всю жизнь им это горе неистребимое, а ты тут суд устроила. Некого судить, нету больше Людмилы. И теперь не вы, а Бог ей судья. Шли бы вы, бабы, по домам.

— Ты надолго, Люда? И куда ты на ночь глядя? Снегопад какой, мороз! — спросил жену Валентин.

— Не твое дело, куда я и зачем, — ответила она, не глядя на мужа.

— Но я пока что твой муж, имею право знать, зачем ты в такую непогоду из дома идешь. Когда домой вернешься, хоть это ты можешь мне сказать?

— Вернусь, — криво улыбаясь, ответила Людмила. — Когда-нибудь вернусь.

И не вернулась. Он бы и не забил тревогу (Людмила в последнее время пропадала на сутки, а то и на двое). Но Эльза позвонила, бывшая жена. Столько лет не звонила ему, а тут вдруг и срывающимся голосом прокричала:

— Валя, помоги! Чует моя душа беду, боюсь я!

— Да что случилось, Эля? Говори как есть.

— Не знаю, но что-то случилось. Виталий обещался к полуночи вернуться, а его нет и на мой звонок не отвечает. Его телефон не отключен, но он не отвечает. Больше трех часов звоню, безрезультатно. Он всегда, слышишь, Валя, всегда отвечал на мои звонки. А если не мог ответить, то в течение часа перезванивал.

— Погоди, Эля, не нагнетай. Может, все не так, как ты себе рисуешь. Он сказал, куда поехал?

— На дачу. Хотел включить отопление, чтобы система не разморозилась. Не собирался он там на ночь оставаться. С утра на работу ему. Не вернулся он, слышишь, Валя, не вернулся. Что-то случилось, — продолжала настаивать Эльза. — Я бы могла на такси поехать, но боюсь. Боюсь одна увидеть то, что мне не под силу. Прошу тебя, отвези меня на дачу. Давай вместе поедем.

— Эля, четыре утра. Давай хотя бы шести дождемся. Может, Виталий еще объявится. Куда по темноте зимой?

— Я не могу ждать. Может, нашему сыну помощь нужна. Ты понимаешь это? Разве я когда-нибудь тебя о чем-то просила?

— Ну хорошо, жди. Минут через сорок подъеду.

То, что Валентин и Эльза увидели на даче… Как только они открыли дверь в дом, на них резкой волной хлынул запах газа.

— Не включай свет! — крикнул Валентин. — Взорвется!

Валентин бегал по дому, открывал окна, двери. А в спальне у кровати, где лежали бездыханные Виталий и Людмила, в немом ужасе стояла Эльза. Валентин выключил газ под чайником, который, по всей видимости, выкипел и затушил огонь. И только тогда он подошел к кровати, на которой лежал его сын и его жена.

— Они мертвы! — тихо сказала Эльза. И что есть мочи закричала истошным криком.

Неожиданность увиденного так поразила Валентина, что ему казалось, его тело занемело. Оно стало каким-то неживым, что ли? Волна безразличия окатила его. Он даже удивлялся своему мертвому безразличию к происходящему. Как будто перед ним на кровати лежали незнакомые ему люди. Даже крик Эльзы не вывел его из этого ступора.

— Что ты стоишь, как истукан! — кричала Эльза. — Вызывай скорую и полицию!

Набрягшими пальцами он набрал номера полиции и скорой и безразличным голосом назвал адрес. Потом сел. Ноги настолько одеревенели, что он боялся упасть.

— Будь ты проклят вместе со своей тварью! — кричала и колотила его по спине кулаками обезумевшая Эльза. — Господи, за что мне это все? В чем я перед тобой провинилась, Господи? — кричала в никуда бывшая жена Валентина.

Он понимал: таким способом она хочет выплеснуть ту боль, которую не в силах вынести ее тело. Он пытался обнять ее и крепко прижать к себе, чтобы она почувствовала поддержку в нем. Но Эльза отталкивала его и продолжала колотить его кулаками.

Врач скорой помощи констатировал смерть Виталия и Людмилы. Сделал успокаивающий укол Эльзе. Потом приехала полиция. Потом забрали в морг тела любовников. Все, что происходило вокруг, Валентину казалось каким-то страшным сном. Вот сейчас он проснется и окажется дома, а вскорости как ни в чем не бывало появится Людмила…

— Я хочу домой, мне холодно! — сказала Эльза.

И этой фразой вывела Валентина в ту реальность, от которой он бежал. Его жена и его сын — любовники. И они мертвы.

Видимо, под действием препарата Эльза уснула в машине. Валентину хотелось развить скорость автомобиля до максимальной и врезаться в одно из деревьев, которые росли на обочине дороги. Врезаться и вмиг покончить со своими муками и тем самым унять муки Эльзы.

— Скоро приедем?