Конец многолетнего спектакля: почему приемная мать побледнела, разбирая вещи покойной подруги

— А к тому. Смотрю, ты не теряешься, и Дашка не теряется. Глядишь, и семья на два двора образуется.

— А ты злая, Люда.

— Жизнь такой сделала. Да и ты постарался.

— Ладно. Меня сколько хочешь ругай, кляни. А Дарью не тронь. Если бы не она, не знаю, где бы были мои дети и где был бы я.

— Да понятно. Она же наша местная мать Тереза. Бездомных подбирает, вдовцов к рукам прибирает.

— Вроде ты, Людмила, давно в городе живешь, а говоришь сейчас, как твоя мать Кубачиха. Ты тоже Кубачихой стала? Не рановато ли для твоего возраста? Пришла соболезновать и всех обгадила. Уходи.

Как хотелось ей сейчас рассказать обо всем! Все-все выплеснуть ему в лицо! Но тогда, тогда все всё узнают. А она не желает, чтобы ее имя на каждом углу полоскали. Не желает мать с отцом сделать несчастными, чтобы они при встрече с сельчанами втягивали головы от стыда.

— Уходи, я сказал, — повторил Юрий. — И никогда не подходи к моему дому.

Дарья во дворе развешивала белье, которое моментально колом становилось на морозе. Она видела: Юра разговаривает с какой-то разодетой в белый полушубок дамой. Но когда они договорили, и дама повернулась лицом, Даша узнала в ней Людмилу.

— Люда, Люда! — крикнула Дарья. — Привет! Какая же ты красавица! — ахнула Даша. — Как с картинки!

— Привет! — холодно ответила Людмила.

Прошла мимо и зашла в свой двор. На следующий день рано утром Людмила уехала домой.

Говорят: никогда не возвращайтесь в прошлое. Людмила уверилась в этом. Нечего там делать, в этом прошлом. Из того, что было, ничего уже нет. Когда она была юной, Юра казался ей самым-самым: самым красивым, желанным, любимым. Сейчас ей не верится, что такое с нею происходило. Теперь это было жалкое подобие того Юры. Его скорее можно было пожалеть, чем хотеть. Он как мужчина совершенно не привлекал ее. Злил — да, но не волновал, как прежде. А почему она злилась, сама себе не могла объяснить. Скорее, это была злость из-за потерянных надежд на любовь. Хотелось любви, такой же яркой, острой, сложной, но любви. У Людмилы никакой не было. Было отчаяние и злость. Вот с этим ей приходится жить. На Таню она посмотрела по-другому, не как на свою дочь. Не была она ее дочерью. Родить она ее родила. А дочерью она стала Дашке. Все.

Иногда, чтобы вновь почувствовать себя живой, возвращаешься в яркое прошлое. И как же горько осознавать: нет там того, что было. Не вернуть его. Оно навсегда закрылось для тебя. Прошлое закрылось для Людмилы. А будущего нет. Что говорить за будущее? У нее настоящего нет. Она вернулась к ненавистному Валентину и к любовнику, которого не любила. Узнав, кто ее любовник, в Средние века ее бы за это сожгли на костре.

— Уехала твоя королевишна! Больно быстро нагостевалась! Видела, как с Юркой любезничала! — начала свое вступление Лидушка. — Замужняя, а пошла кокетничать к одинокому мужику.

— Чего ты несешь? — разозлилась Кубачиха. — Соболезновать она ходила к Юре.

— Видела, как она соболезновала. Глазки строила да улыбалась. Юрка хмурился. Не до Людкиного кокетства ему. А она чары свои пускала.

— Вот на пустом месте сплетни! — вмешалась Маринка. — И как у тебя, Лидушка, язык-то поворачивается? Жалуешься, что болеешь, а сама продолжаешь грешить. Сплетня на сплетне, сплетней погоняет. Что ж теперь, никому ни с кем не разговаривать? Ты слышала, о чем они говорили? Может, Людмила хотела Юру подбодрить улыбкой?

— А он приободрился! — не унималась Лидушка. — Да так приободрился, что я услышала, как он сказал, чтобы она к его дому не подходила.

— Все зависть твоя, Лидия, не дает тебе покою. Моя Людка, вон как ты говоришь, королевишна, а твои сыночки — два алкаша, пропойцы! — включилась Кубачиха по полной. — Нечем гордиться. Вот ты и срываешь свою злобу на успешных.

— Ну не могу! Успешная! Держите меня семеро! А что ж у твоей успешной детей нету? — укусила Лидушка. — Должно, абортов столько понаделала, что и родить не может.

— Родит. Придет время. Молодая еще. Пусть для себя поживет.

— Она-то молодая. Да муж стареханек.

— Дай мне, Мариночка, хлебушка. Да пойду я, — не обращая внимания на последние слова Лидушки, обратилась Кубачиха к хозяйке магазина. — А то Павел меня заждался, а я тут слушаю всякий бред воспаленных мозгов Лидушки.

Валентина взяла буханку хлеба и быстро вышла из магазина. А Лидушка так и осталась стоять с открытым ртом. Не успела ответить Валентине.

— Закрой рот, Лидушка. Да иди домой, — сказала Маринка. — Дебаты закончились.

Еще злее прежнего приехала Людмила от родителей. Валентин спросил ее о здоровье стариков и как там дома. Рада ли она, что съездила в родные края? На все вопросы мужа Людмила так ответила, что у Валентина отпала охота о чем-то еще раз спрашивать супругу:

— А оно тебе надо? Можно подумать, тебя интересует здоровье моих родных. О своих думай, они тебе ближе.

Отпела так отпела, по самому больному месту проехалась. И не невзначай, а целенаправленно. Знает самое уязвимое место Валентина. Как женился на Людмиле, сын перестал с ним общаться.

— Ты мне больше не отец, — сказал Виталий. — Мать предал, а значит, и меня предал. Нашел себе и жену, и дочь в одном лице. На молоденьких потянуло.

— Сынок, разве сердцу прикажешь? — как мог оправдывал себя Валентин. — Молод ты еще, не знаешь, что такое настоящая любовь. Не могу я без Люды и не могу обманывать твою мать. Двойной жизнью не могу жить.

— Думаешь, эта Людмила в восторге от твоего старческого тела? — жестко съязвил Виталий. — Она в восторге от твоей недвижимости и денежных вливаний в ее молодое тело.

— Может, ты и прав, — обреченно ответил Валентин. — Но не могу я без нее.

— Значит, ты выбираешь ее?

— В смысле выбираешь? Между кем я выбираю? — забеспокоился Валентин.

— Между мной и ею.

— Зачем ты так кардинально, сынок? Ты мой сын. Я тебя люблю. Это совсем другое. Зачем ты в один ряд ставишь себя и Люду?

— Для сравнения, для твоего выбора. И кого ты выбираешь, папа?

— Я выбираю и тебя, и Люду, — виновато улыбнулся отец.

— Понятно, — резко сказал Виталий. — Забудь, что у тебя есть сын, — сказал как отрезал Виталий.

И на самом деле отрезал. Не отзывался на звонки отца. А когда Валентин пытался встретиться с ним, Виталий на все потуги отца отвечал:

— Ты сделал свой выбор.

Вот с тех пор как ни пытался Валентин наладить отношения с сыном, ничего у него не выходило. И что? Что он приобрел, когда пришлось выбирать между Людмилой и сыном? Ничего. Только потерял. Такая горькая любовь, от которой Валентин слабеет, теряет, стареет. Надолго ли его хватит? Он думал развестись с Людмилой. Но у него не хватало духа. Он понимал: без нее он… Она как неизлечимая болезнь. Он болен ею. И бесполезно лечиться. И никуда от нее не деться. Потому как болезнь стала хронической.

Поначалу Людмила пыталась помирить Виталия с отцом. Но ничего из этого не вышло. Виталий ненавидел отца и не скрывал этого. Вот на этой теме Людмила и сын Валентина объединились и стали любовниками. Это произошло не сразу. Сначала, когда она звонила Виталию, слышала слова оскорбления, слышала в его словах не отчаяние слабака, а злость сильного, ненавидящего самца, который глотку перегрызет за свою стаю. А в его стае остались только мать и он. Валентина как стареющего слабого вожака Виталий исключил. Спасибо, что не загрыз, а только исключил. Людмила находила в Виталии много общего с собой. Молодой, сильный, отчаянный, категоричный, злой. И, в отличие от мужа, молодой и красивый, моложе ее всего на год. Внешне чем-то он напоминал ей Юру. Вот только в Юре больше мягкости, а значит, слабости. Любовником Людмилы он стал по истечении двух лет брака с Валентином. Любовниками — это когда любят друг друга. Людмила понимала: никакой любви между ними нет, а есть ненависть к Валентину. Пожалуй, именно это их объединило и сплотило… И негласная месть объединила, которой они тешили свое эго. Людмила мстит Валентину за свою же нелюбовь к нему, а сын мстит отцу за предательство. Они так увлеклись. Иногда им обоим казалось, что они все-таки любят друг друга. Иначе бы эта связь не была бы такой продолжительной.

— Виталий, а ты жениться думаешь? — в шуточной форме спрашивала Людмила. — Пора бы уже, а то я чувствую себя виноватой. Я-то замужем, а ты как бы это… мной полностью оккупирован. Я не такая кровожадная. Смогу делить тебя с твоей будущей женой.

— Думаю жениться, и женюсь. Вот только немного подожду. Как отец кони двинет, так на тебе и женюсь.

Они оба смеялись. Но Людмила до конца не понимала, шутит ли Виталий или правду говорит. Как говорится, в каждой шутке есть доля правды. Иногда, чтобы не казаться привязанными друг к другу, они подавали правду в холодном виде, под острым соусом надменных шуток. Валентин чувствовал: у Людмилы имеется любовник. Но у него не было цели выследить ее, уличить. Он понимал: если она сама от него не уходит, значит, он ей нужен. А он в любом случае ее не бросит. Так зачем же выслеживать ее? Чтобы ему от этого было только больнее? Пусть все идет так, как идет. А если хуже будет? А хуже уже некуда.

Домой от Дарьи Василий явился злой. Последнее время Марина заметила за ним изменения в его настроении. Если раньше от дочери он возвращался умиротворенный, то теперь сердитый, и непонятно, на кого он так обозлен.

— Что не так? — спросила Маринка мужа. — Танюшка приболела?

— С чего ты взяла? Никто не заболел, все нормально.

— Тогда чего такой кислый, надутый? Как будто кусок мыла держишь за щекой. Боишься, рот откроешь — пузыри полетят? — пошутила Маринка, пытаясь тем самым разрядить напряжение, которое росло между ними.

По-видимому, шутка Васе не понравилась, и он ответил:

— Тебе бы только скалиться.

— Что не так, Вася? Смотрю, как от дочки приходишь, сам не свой.

— Юрка к Дарье прямо тропинку протоптал. Как ни приду, толчется у нее, якобы помогает. А вижу, глаз-то у него на Дарью горит. Прикинь, пришел — толпа детей у Дарьи в дому. Елку украшают, хохочут, к Новому году готовятся. Юрка снег во дворе чистит. Прямо семейная идиллия.

— А тебе-то что? Ну горит у Юрки глаз и горит, и пусть горит. И Дашка, и он — оба люди одинокие. Может, и сойдутся. Что в этом плохого? Больше счастливых людей будет.

— Вот что ты сейчас несешь? Думаешь, ты своими куриными мозгами что-то несешь?

— Вась, ты что, ревнуешь Дарью к Юрке? А я рада, что все так. Меньше переживаний у меня. А то все боюсь, что ты назад к Дарье сквозанешь.

— Еще лучше сквозануло! Столько лет не сквозанул, и вдруг…

— Да от вас, мужиков, всякого можно ждать. Ты с Дарьей вон сколько прожил. А однако ко мне переметнулся.

— Тут совсем другое, Маринка. Прихожу к Танюшке, а вижу всю эту ораву. Оно мне надо? Деньги для Тани даю. А как ими распоряжаются, неизвестно.

— А, вот оно что. Так не носи деньги. А потом, и Юрий не из бедняков. Работает. Хозяйство на зависть всем. А потом дети получают пособие. Так что зря ты тут сыр-бор устраиваешь. Они там сами без тебя разберутся. Ну, ты можешь открыть счет на Таню и туда деньги пересылать. Если так уж боишься, что твои деньги уйдут не туда, куда надо.

— Наверное, так и сделаю. Таня вырастет, а у нее кругленькая сумма будет на книжке. Да и с Дарьей надо развестись.

— Давно пора, — ответила довольная Маринка. А про себя отметила: «Может теперь, когда Юрка частый гость Дарьи, Василий прекратит свои частые визиты к Танюшке. А Танюшка сама будет к ним в гости приходить. Надо предложить Васе. Пусть дочку к нам приводит. И мне спокойнее будет».

Не знает, сам себе не может объяснить Василий. Но его действительно бесит Юрий. И не из-за Танюшки, а именно из-за Дарьи. Вроде бы столько лет не живут они вместе. Все быльем поросло. А однако же почему-то эта ситуация задевает Василия за живое. Одно дело, когда Дарья жила с Таней. А теперь Юрка нарисовался. И да, надо признаться, ревнует он Дашку к соседу. И такая злость в нем закипает. Вроде как она его жена. В следующий раз, если Юрки не будет у Дарьи, он поговорит с нею, разузнает, что да как. Может, он просто сам себя накрутил, а там ничего такого и нет. Хотя… Вот черт! И почему это его задевает?

Так тепло и спокойно было Юрию рядом с Дашей. Такого умиротворения он давно не испытывал. Разве что в детстве, когда мама будила его по утрам. Взъерошивала и без того его лохматые волосы. Улыбалась и сидела на его постели до тех пор, пока он не вставал. А он потягивался, хватал и целовал руку мамы, пахнущую чем-то родным и вкусным. Счастье! Это можно было назвать счастьем. А с Тамарой он забыл, как оно выглядит. Тома держала его в постоянном напряжении, в ожидании скандала чуть ли не каждую минуту. И скандал не заставлял себя долго ждать. А вот теперь, рядом с Дашей, он боялся спугнуть это счастье. Боялся признаться Дарье. Вдруг она рассердится и отрежет ему дорогу к ее дому. Рано, конечно. Тамара не так давно ушла. Полгода прошло. Потому Юра не торопился открыться Даше. А открыться в чем? Он любит ее? Он и сам этого не мог понять. Сколько лет жили по соседству, и ничего. А тут вдруг. Или он просто устал от того напряжения, в котором так долго жил? А рядом с Дашей просто успокоился. Просто ощутил душевное равновесие. Потому благодарен ей. Но тогда почему, когда она, уставшая, сидит за столом вместе со всеми и с улыбкой наблюдает, с каким аппетитом дети уплетают ею приготовленную еду, почему ему так хочется обнять ее, поцеловать ее натруженные руки и сказать: «Спасибо тебе, Дашутка. За все спасибо. Ты так устала. Иди отдыхай»?

Может, это и есть любовь? Не та страсть, которая была у него поначалу с Тамарой. Оказывается, страстная любовь сжигает и разрушает. А может, любовь — это спокойствие, благодарность, жалость и желание развеять все сомнения и страхи любимого человека? Юрий пока не готов ответить себе на свои вопросы. Он лишь знает: рядом с ним та женщина, с которой он желает прожить свои оставшиеся, отмеренные Богом годы. Он не обнял Дашу. Он подошел к ней, взял ее руку и благодарно поцеловал ее.

— Спасибо, Даша, — сказал он. — Все так вкусно. Отдыхай. Помоют посуду Катя и Таня.

Ему хотелось подчеркнуть: «они у нас уже взрослые девочки». Но он опустил слово «у нас» и сказал:

— Они уже взрослые девочки. Должны помогать. Ну а вы, хлопцы, айда на баз. Вы мои помощники.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — удивилась Дарья. — Ты как приходил к Тане, так и приходишь. Разве тебя это касается каким-то боком?