Кем она была? Подарок за спасение жизни заставил бывшего заключенного забыть о своем прошлом

Ворота колонии захлопнулись за спиной с тем особенным лязгом, который Андрей Ремезов слышал в кошмарах все четыре года.

Только теперь звук был другим: не запирающим, а выпускающим. Мартовский ветер ударил в лицо — мокрый, с запахом талого снега и дизельного выхлопа от проезжающих фур. Андрей стоял на обочине государственной трассы в старой куртке, которую сдал на хранение еще до приговора, с полиэтиленовым пакетом в руках, где лежали документы, пару купюр и потертый мобильник без симки.

На вид ему было чуть за сорок, хотя в паспорте значилось тридцать восемь. Тюрьма добавила морщин вокруг глаз и седины на висках, но руки — руки хирурга — остались прежними: длинные пальцы, точные движения, та особая уверенность, которая не исчезает даже после четырех лет без скальпеля. До ближайшего поселка было километров семь по разбитому асфальту.

Андрей закинул пакет на плечо и пошел, не оглядываясь. Оглядываться он отучился на второй год срока — бессмысленное занятие, когда позади только бетонный забор с «колючкой». Машины проносились мимо, обдавая грязной водой из луж. Никто не останавливался подобрать попутчика в тюремной куртке — это было видно за километр, и Андрей не обижался. Сам бы, наверное, тоже не остановился. Хотя нет, вот как раз он бы остановился.

За это и сел.

Небо затянуло к обеду, и когда Андрей прошел три километра, начался тот особенный мартовский дождь со снегом, который пробирает до костей за пять минут. Он ускорил шаг, прикрывая голову воротником, и тут услышал визг тормозов.

Серебристый седан занесло на повороте — водитель не справился с управлением на мокрой дороге. Машина пробила хлипкое ограждение и кувыркнулась вниз, к реке, разлившейся после весеннего паводка. Андрей бросил пакет и побежал.

Склон был крутой, грязный, ноги скользили по жухлой прошлогодней траве. Седан лежал на боку, наполовину в воде, которая быстро прибывала. Мутный поток лизал крышу, просачиваясь в разбитое лобовое стекло. В машине билась женщина. Молодая, с огромным животом, волосы прилипли к окровавленному лбу. Она колотила в заклинившую дверь и кричала что-то, но за шумом воды Андрей не слышал.

Он нырнул. Вода обожгла холодом, мгновенно пропитав куртку, штаны, ботинки. Течение било в бок, норовя утащить вниз, к коряжнику. Андрей схватился за ручку задней двери, рванул — бесполезно. Перебрался к лобовому стеклу, выбитому при ударе, протиснулся внутрь, порезав плечо об острый край.

— Сейчас, сейчас, — он старался говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Не дергайся, я вытащу.

Женщина уставилась на него безумными от страха глазами. Ремень безопасности намертво заклинило, пряжка ушла под воду. Андрей нащупал нож в бардачке — маленький, с красной ручкой, для фруктов — и полоснул по ленте.

— Давай на меня, — он обхватил ее за плечи. — Толкайся ногами.

Она застонала, прижав руки к животу.

— Не могу. Началось, кажется.

— Твою мать, — вырвалось у Андрея.

Он вытащил ее через лобовое стекло, выволок на берег, подальше от воды. Уложил на куртку, которую сорвал с себя одним движением. Женщина была в сознании, но белая как мел и дрожала так сильно, что стучали зубы.

— Как тебя зовут?

— К-катя. Катерина.

— Катя, слушай меня. Я врач. Был врачом. Хирург. Сейчас посмотрю, что там.

Она не спросила, почему «был». Схватила его за руку и сжала с такой силой, что побелели костяшки.

— Ребенок… Спаси ребенка.

— Обоих спасу. Тихо.

Андрей работал на автомате, как когда-то в приемном покое, когда привозили всех подряд и некогда было думать. Осмотрел, убедился: воды отошли, раскрытие полное, головка уже прорезывается. Роды стремительные, видимо, спровоцированные аварией и стрессом.

— Катя, тужься по моей команде. На вдохе, а на выдохе — поняла?

Она кивнула, закусив губу. Умница, не истерит, не кричит, делает, что говорят. Мимо пронеслась фура, не остановившись. Потом легковушка. Андрей даже не поднял головы, некогда было махать руками, он держал головку ребенка, направлял, чувствуя под пальцами то особенное, забытое уже ощущение новой жизни.

— Давай, Катя. Еще раз. Сильнее. Сильнее!

Она закричала, резко, надрывно, и Андрей почувствовал, как плечики прошли, а потом в его руках оказалось скользкое, сморщенное, багровое существо. Он перевернул его, легонько хлопнул по спине. Секунда, две, три — и раздался крик. Слабый, хриплый, похожий на мяуканье, но крик.

— Девочка, — сказал Андрей, и сам не узнал свой голос. — Живая. Здоровая.

Катя плакала, протягивая руки. Он положил ей дочь на грудь, прикрыл курткой, и тут наконец затормозила машина. «Газель» с надписью «Хлеб» на борту. Водитель выскочил, ахнул:

— Мать честная! Это что, роды?

— Скорую вызови, — отрезал Андрей. — Быстро. И одеяло есть? Плед? Что угодно теплое.

Водитель кинулся обратно в кабину, путаясь в мобильнике. Андрей сидел на мокрой земле рядом с Катей, держа пуповину, которую нечем было перерезать, и смотрел на небо. Дождь прекратился, сквозь тучи пробилось солнце, и он подумал, что за четыре года не видел ничего красивее этого рваного серого неба над рекой.

Скорая приехала через сорок минут. К тому времени водитель «Газели», Василий (мужик лет пятидесяти в засаленной телогрейке), натащил из кабины все, что мог: старое покрывало, термос с чаем, даже зачерствевшую булку. Катя грела дочь у груди, шептала что-то, гладила по голове. Она все еще была бледная, но губы порозовели, и взгляд стал осмысленным.

— Ты реально врач? — спросила она, когда фельдшер со скорой перенял у Андрея эстафету.

— Был. Четыре года назад.

— Что случилось?

Он пожал плечами:

— Длинная история.

Катя не отводила глаз. Лежала на носилках, которые грузили в машину, и смотрела на него снизу вверх.

— Тебе есть куда идти?

Андрей молчал. Честный ответ был «нет», но озвучивать его не хотелось.

— Запомни адрес, — сказала Катя быстро, потому что двери уже закрывались. — Медовка, область. Бабушкин дом, улица Речная, 14. Если некуда, поезжай туда. Дом пустой, я там не была два года. Ключ под третьим кирпичом от крыльца. Поживешь, пока разберешься. Только одно условие: никакого криминала. Ты не из этих?

— Нет, — сказал Андрей. — Не из этих.

— Верю. Глаза у тебя… Хорошие. Спасибо тебе. За дочку спасибо.

Двери захлопнулись, скорая рванула с места, и Андрей остался стоять на обочине — мокрый, грязный, в одной рубашке, потому что куртку увезли вместе с Катей и ребенком. Василий подошел, хлопнул по плечу.

— Слышь, герой, тебя до поселка подбросить?

— Подбрось.

В кабине «Газели» пахло хлебом — настоящим, свежим, ноздреватым. Запах, по которому Андрей скучал четыре года так же остро, как по свободе. В колонии хлеб был серый, резиновый, с привкусом плесени.

— Ты реально хирург? — Василий крутил руль, объезжая ямы. — И реально сидел?

— Реально.

— За что, если не секрет?

Андрей смотрел на дорогу. Отвечать не хотелось, но Василий спас ему жизнь — без одеяла и чая он бы точно окоченел на том берегу.

— Пациента спас. Против правил. Он был без страховки, без документов, нелегал из Узбекистана. Привезли с ножевым, селезенку разорвало. Главный сказал — не оперировать, оформить отказ. Я оперировал. Пациент выжил, но у главного были связи в Следственном комитете. Мне припаяли оказание медицинских услуг без лицензии и еще какую-то ерунду. Четыре года. Вышел по УДО.

Василий присвистнул:

— Ни хрена себе история. Это же как в кино.

— Это жизнь, — сказал Андрей. — В кино я бы оправдался на суде.

Они молчали до поселка. У автостанции — облезлого навеса с расписанием, размытым дождями, — Василий остановился.

— Слушай, брат. — Он порылся в кармане телогрейки, достал мятые купюры. — Вот, возьми. Немного, но на билет хватит. Куда тебе?

— Медовка. Знаешь такую?

— Не, не слышал. Но на автовокзале скажут.

Андрей взял деньги. Горло сжалось от неожиданного человеческого тепла. В тюрьме от этого отвыкаешь, начинаешь думать, что все вокруг волки.

— Спасибо, Василий.

— Да ладно, — водитель отмахнулся. — Ты вон ребенка принял на обочине. Это, знаешь, чего стоит? Я бы обделался на твоем месте.

Медовка оказалась в шести часах езды на перекладных. Сначала автобус до райцентра, потом маршрутка до поселка Сосновый Бор, оттуда на попутке — дед на раздолбанной «Ниве» согласился подбросить за сотню. Пока тряслись по грунтовке, дед рассказывал про деревню. Мол, раньше тут совхоз был богатый, ферма на триста голов, клуб с кинозалом, а теперь почти никого не осталось, одни дачники летом приезжают да старухи доживают.

— А дом на Речной, четырнадцать? — спросил Андрей.

Дед почесал затылок.

— Это Нюрин дом, что ли? Который заколоченный стоит? Так Нюра померла года три назад, внучка наследство приняла, но не приезжает. Столичная она, а может, с провинции, не помню. Тебе туда зачем?

— Внучка разрешила пожить.

— А, ну тогда ладно. Хороший дом, крепкий. Нюра хозяйственная была, все в порядке держала. Колодец там, правда, почистить надо бы, и крыша подтекает в одном месте. Но жить можно.

Дом открылся за поворотом, и Андрей не поверил глазам. Он ожидал увидеть развалюху (ну какой еще дом в вымирающей деревне?), но перед ним стоял настоящий терем. Не огромный, не вычурный, а именно терем: резные наличники на окнах, высокое крыльцо с навесом, веранда вдоль всего фасада. Сруб из толстых бревен, потемневших от времени, но целых. Яблони в саду — старые, узловатые. Забор, покосившийся, но еще стоящий. Калитка с щеколдой в виде кованой птицы….