Загадка седьмой палаты: почему посетитель заставлял пациента плакать и что санитарка увидела из своего укрытия

Плач доносился из седьмой палаты уже третий вечер подряд. Тихий, приглушенный, будто кто-то изо всех сил старается не издать ни звука. Лариса замерла посреди коридора с ведром в одной руке и шваброй в другой, прислушиваясь к этим жалобным всхлипываниям.

Больничная тишина словно сгустилась вокруг нее, и каждый звук отдавался эхом в пустых стенах. Было около девяти вечера — самое тихое время в отделении.

Дневная суета давно улеглась, посетители разошлись, медсестры сидели на своем посту и заполняли бумаги. Оставалась только она. Санитарка Лариса, которая мыла полы после ужина и готовила все к ночной смене.

«Не твое дело», — прошептала она сама себе и решительно двинулась дальше, погружая швабру в мутную воду. Но звук преследовал ее. Тот самый плач.

Надломленный, безнадежный. Он цеплялся за что-то внутри, не отпускал. Лариса сжала зубы и принялась энергично тереть линолеум, будто хотела вымыть из головы эти мысли вместе с грязью.

Работала Лариса в городской больнице номер 6 уже третий год санитаркой в терапевтическом отделении. Платили, конечно, копейки. Тринадцать тысяч в месяц, но зато стабильно, без задержек. Работа была тяжелая: мыть полы во всех палатах, менять белье, убирать за больными, выносить судно, помогать медсестрам. Руки к концу смены отваливались, спина ныла, ноги гудели. Но Лариса не жаловалась.

У нее была цель. Она копила на однокомнатную квартиру. Всю жизнь снимала углы: то комнату в коммуналке, то каморку у жадной хозяйки, которая считала, сколько раз Лариса сходила в душ. Надоело жить на чужой территории, оглядываться, терпеть. Хотелось своего угла, пусть маленького, пусть на окраине, но своего.

Где можно закрыть дверь и знать: это твой дом. Три года она откладывала каждую копейку. Не покупала новую одежду, ходила в одних и тех же застиранных джинсах и свитерах. Не ездила в отпуск. Питалась в больничной столовой — там дешевле. Считала каждую копйеку. И вот, наконец, собрала почти всю сумму для первоначального взноса.

Оставалось совсем чуть-чуть. Еще тысяч пятьдесят, может, шестьдесят. Полгода работы, максимум. А потом можно будет пойти в банк, оформить ипотеку, получить ключи. Поэтому терять эту работу она не собиралась ни при каких обстоятельствах. А лезть в чужие дела, тем более в семейные разборки пациентов — это верный способ нажить неприятности. Лариса прекрасно знала: в больнице любят тех, кто делает свою работу молча и не задает лишних вопросов.

Седьмая палата лежала на ее участке. В дальнем конце длинного коридора, последняя слева. Двухместная, но сейчас там находилась только одна пациентка.

Вера Михайловна, 72 года. Лариса хорошо знала ее в лицо. Маленькая, тщедушная старушка с выцветшими голубыми глазами и редкими седыми волосами, заплетенными в тонкую косичку. Лежала уже пятую неделю. Перелом шейки бедра. Упала дома, сама вызвала скорую.

Вера Михайловна была тихая, незаметная. Не капризничала, не требовала особого внимания, не звонила каждые пять минут. Лариса ее любила именно за это. С такими легко работать. Меняла ей постельное белье, помогала умыться, приносила судно. Иногда они перекидывались парой слов. Старушка рассказывала про внучку, которая училась в институте, про кота Ваську, который остался дома у соседки. Обычные разговоры. Но недели две назад что-то изменилось.

Вера Михайловна замкнулась. Перестала улыбаться, отворачивалась к стене, почти не разговаривала. На вопросы отвечала односложно. А глаза… Глаза стали испуганными, затравленными, как у загнанного зверька. Все началось с появления посетителя.

Мужчина лет сорока пяти, может, пятидесяти. Высокий, плотный, в темном костюме и в начищенных ботинках. Аккуратно подстрижен, гладко выбрит, при галстуке. Выглядел солидно. Не из тех, кто ездит на троллейбусе. «Точно на своей машине приезжает», — подумала тогда Лариса.

Он появился однажды вечером, прошел мимо поста медсестер, вежливо поздоровался, назвался племянником Веры Михайловны. Дежурная медсестра Ольга Петровна кивнула. Мол, проходите, часы посещения еще не кончились. Он улыбнулся, поблагодарил и направился к седьмой палате. С тех пор стал приходить регулярно. Всегда вечером, ближе к восьми, когда в отделении оставалось меньше народу.

Посещения длились минут по двадцать, не больше. Выходил он с тем же вежливым выражением лица, желал медсестрам хорошего вечера, уходил. Обычный родственник, казалось бы. Таких десятки каждый день: приходят, навещают, приносят передачи. Но Лариса стала замечать странности.

После каждого его визита Вера Михайловна выглядела хуже. Глаза красные, заплаканные. Руки дрожат. Лежит и смотрит в потолок, не моргая. А однажды утром, когда Лариса меняла ей белье, увидела на тонком запястье старушки свежий синяк. Лиловый, некрасивый.

И форма странная. Будто кто-то сильно сжал руку.

— Вера Михайловна, что это у вас? — спросила она осторожно, стараясь говорить спокойно. — Ушиблись?

Старушка вздрогнула, быстро отдернула руку и натянула рукав больничной рубашки.

— Упала, — коротко ответила она, отворачиваясь к стене. — Когда в туалет ночью вставала.

— Одна вставали? — Лариса нахмурилась. — Вы же должны звать медсестру. Вам нельзя самой.

— Забыла, — буркнула Вера Михайловна.

Лариса промолчала. Но она прекрасно знала: Вера Михайловна после такого перелома вообще не могла вставать самостоятельно. Передвигалась только с помощью медсестер или санитарок, да и то с трудом. И синяк явно был не от падения. Слишком отчетливо виднелись отпечатки пальцев. Четыре с одной стороны, один с другой. Кто-то схватил ее за руку. Сильно. Грубо.

Весь день Ларису не оставляло беспокойство. Она старалась гнать от себя мысли: «Не твое дело, занимайся работой». Но не получалось.

Вечером, когда мыла коридор, она нарочно задержалась возле седьмой палаты. И точно. В 8:05 появился он. Тот самый мужчина в костюме. Прошел мимо, даже не взглянул на нее, вошел в палату. Лариса сделала вид, что сосредоточена на мытье пола. Медленно двигалась вдоль стены, все ближе к двери. И тут услышала. Сначала его голос. Негромкий, но какой-то стальной.

— Ну что, Вера Михайловна, думать надумали?

Потом невнятное бормотание старушки.

— Хватит мне сказки рассказывать, — отрезал он. — Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.

Дальше Лариса не расслышала. Заговорили тише. Но интонации были понятны. Он требовал. Она сопротивлялась. Потом раздался какой-то глухой звук, будто что-то упало. И короткий, сдавленный вскрик.

У Ларисы ёкнуло внутри. Она бросила швабру в ведро и отошла к окну, делая вид, что протирает подоконник. Сердце колотилось. «Что там происходит?»…