«Они будут умолять»: свекровь бросила больную мать ради моря, но не знала о тайнике под комодом

Фары выхватили из темноты знакомый забор, и Ярослава Святославовна Туманова выключила двигатель.

Несколько секунд она просто сидела в остывающей машине и глядела на собственный дом, который почему-то казался сейчас чужим и неприветливым. Крыльцо тонуло во мраке, хотя свекровь, Ангелина Даниловна, всегда настаивала, чтобы фонарь горел до полуночи, потому что «хулиганы только и ждут, когда порядочные люди зазеваются». Сейчас ни единого огонька не мелькало ни в окнах, ни над дверью.

Даже соседские псы, обычно заливавшиеся лаем на любой шорох, молчали, словно вымерли. Октябрьский ветер с моря ударил в лицо соленой сыростью. Едва Ярослава вышла из машины, она машинально подняла воротник куртки, чувствуя, как четыре часа тряски по разбитой дороге через перевал отзываются тупой болью в пояснице.

— Эрик? — позвала она негромко, отпирая дверь запасным ключом, который всегда носила в кармане сумки на случай, если муж или Ангелина Даниловна забудут открыть.

Тишина ответила ей затхлым воздухом, в котором не было ни привычного запаха жареной горбуши, ни бормотания телевизора с корейскими сериалами — того самого канала, который муж переключал, едва она уходила на работу, хотя при ней делал вид, что смотрит только новости.

Ярослава щелкнула выключателем в прихожей и прищурилась от резкого света, озарившего разбросанные тапочки и пыльную вешалку, на которой сиротливо болталась ее старая ветровка. Воздух был спертым и тяжелым, как бывает в домах, которые не открывали несколько дней, и эта деталь царапнула сознание первым предупреждением. Три дня она сверяла накладные в городском филиале, выявляя недостачу на складе и ругаясь с нерадивым кладовщиком, который путал артикулы и терял документы с таким постоянством, будто это было его призванием.

По вечерам, лежа в казенном номере гостиницы с треснувшим потолком, она представляла, как вернется домой, и Эрик хотя бы поставит чайник, хотя бы спросит, как она доехала. Эта маленькая глупая мечта грела ее всю дорогу обратно, помогая не уснуть за рулем на серпантине, когда фуры слепили фарами. Теперь же, стоя посреди гостиной с подушками на полу и пустыми бутылками, рядом с которыми валялись скомканные упаковки от лапши быстрого приготовления, она чувствовала, как надежда осыпается. Словно осенняя листва за окном.

На кухонном столе — голом, даже без клеенки, которую свекровь берегла как зеницу ока, — белел листок бумаги, придавленный дурацкой солонкой в форме краба. Ангелина Даниловна привезла ее из маленького города в прошлом году и несказанно гордилась этим приобретением.

Ярослава взяла записку, и пальцы сразу узнали дешевую бумагу, вырванную из школьной тетради. Два почерка теснились на одном листе: размашистые каракули Эрика с его вечными завитушками на буквах «д», «у» и аккуратные, с претензией на каллиграфию, строчки свекрови.

«Улетели в Таиланд, надоело. Разбирайся сама с этой развалиной в дальней комнате. Корми как хочешь. Вернемся через неделю, может, две».

Бумага смялась в кулаке прежде, чем Ярослава успела осознать, что делает. Кровь прилила к щекам, а потом схлынула, оставив пустоту в груди и звон в ушах.

«Развалиной» они называли бабушку Устинью Лукиничну, восьмидесятилетнюю женщину, которая три года не вставала с кровати после инсульта. Врачи из районной поликлиники оформили ей инвалидность первой группы из-за сосудистой деменции и частичного паралича правой стороны тела.

Ноги вдруг ослабели, и Ярослава схватилась за край стола, чтобы не упасть. Если Эрик и его мать улетели позавчера (а рейсы на Бангкок с пересадкой в Сеуле занимают часов восемь-десять, она сама видела рекламу в маршрутке), то это значило, что парализованная старуха провела двое суток без воды и еды. Запертая в душной комнате, как забытая вещь.

Ярослава бросила сумку прямо на грязный пол и побежала к дальней комнате, спотыкаясь о порог и чувствуя, как сердце бьется где-то у самого горла..