Больше, чем руины: история о том, что на самом деле скрывалось за дверью дома, подаренного мужчине

Лишь однажды, когда они остановились на привал, чтобы выпить из фляжки обжигающего спирта, она сказала. «Ты правильно сделал, что не стал мстить сразу. Жизнь матери – это неразменная монета.

Сначала спасём Анну Петровну, а потом уже будем со счетами разбираться». Её слова укрепили его в правильности принятого решения. Он боролся не за себя.

Он боролся за жизнь беспомощной женщины, которая волею судьбы стала ему почти родной. Они вернулись в деревню, когда уже начало смеркаться. Григорий издалека увидел свет в окнах дома Анны Петровны, и сердце его тревожно сжалось.

Он ускорил шаг, почти побежал. Ворвавшись в дом, он застыл на пороге. Анна Петровна лежала в кровати, укрытая тёплым одеялом.

Рядом с ней сидел Семёныч, тот самый старик-пьяница, и тихо читал ей вслух потрёпанный томик Пушкина. «О, вернулись!» – сказал он, поднимая на них свои хитрые глазки. «А мы тут культурную программу устроили».

Ольга Сергеевна просила присмотреть. «Вот я и…» Григорий бросился к кровати. Лоб старухи был горячим, но дыхание оказалось ровнее.

«Как она?» «Да потихоньку», вздохнул Семёныч. «То в жар, то в холод». «Бредит всё».

Просила сказку почитать. «А я, кроме Пушкина, ничего и не знаю наизусть». В этот момент над деревней раздался нарастающий гул.

Звук был незнакомым, чужеродным в этой деревенской тишине. Всё замерли, прислушиваясь. Гул становился всё громче.

Вертолёт. Выдохнула Ольга, бросаясь к окну. Над полем за околицей зависла тёмная махина.

Прожектор выхватил из темноты пятачок земли. Григорий и Ольга переглянулись. Успели.

Через несколько минут в дом вошли трое. Двое мужчин в форме МЧС и врач, пожилой, седовласый, с лицом, на котором было написано «Спокойствие и уверенность». «Где больная?» – коротко спросил он.

Ольга быстро ввела его в курс дела. Врач осмотрел Анну Петровну, сделал укол, распорядился готовить её к транспортировке. Всё происходило быстро, чётко, профессионально.

Григорий стоял в стороне, чувствуя себя лишним. Эти люди из другого мира, мира технологий и больших скоростей вторглись в его тихую заводь, нарушив её покой. Но это было вторжение во спасение.

Когда Анну Петровну, укутанную в одеяло, уложили на носилки, она на мгновение пришла в себя и открыла глаза. Её взгляд нашёл Григория в толпе. «Вадюша», – прошептала она.

«Ты не уезжай больше. Обещай». «Не уеду, мама».

«Я буду рядом», – ответил он, сжимая её сухую горячую руку. Вертолёт унёс её, растворившись в ночном небе. Григорий ещё долго стоял на крыльце, глядя ему вслед.

В душе была пустота. Дом, который за эти недели стал для него убежищем, снова опустел. «Ну что, инженер?» – голос Ольги вывел его из оцепенения.

«Первая часть плана выполнена. Что дальше?» Григорий вернулся в дом, достал из тайника папку с документами. Он знал, что должен делать.

Он не мог позволить Вадиму и дальше разрушать чужие жизни, не после того, как он увидел, во что превратилась жизнь его матери. «Завтра я еду в город», – сказал он. «Один?» «Нет».

«Мне понадобится твоя помощь». «И помощь твоего двоюродного брата-юриста». На лице Ольги снова появилась та самая улыбка уважения.

«С удовольствием», – кивнула она. «Давно пора этому городскому хлыщу хвост прищемить». Осознание того, что он сделал, пришло к Вадиму не сразу.

Сначала после звонка Григория был шок. Мать жива. Эта новость, которая должна была бы обрадовать, вызвала у него панику.

Жива – значит, свидетель. Свидетель – его предательства, его лжи. А потом – документы.

Те самые черновики, которые он в спешке побросал в старый ящик на чердаке, когда они переезжали из того дома. Он был уверен, что они давно сгнили, превратились в пыль. Страх заставил его действовать.

Он поднял все свои связи, нашёл вертолёт лучшего врача. Он спасал не мать. Он спасал себя.

Но когда вертолёт приземлился на крыше элитной клиники, когда он увидел её, свою мать, на носилках, старую, больную, без сознания, что-то в нём дрогнуло. Он смотрел на её морщинистое лицо и вспоминал её руки, пахнущие пирогами, её тихие колыбельные, её безграничную любовь. И впервые за долгие годы почувствовал укол совести.

Острый, как игла. Он сидел в коридоре клиники, пока врачи боролись за её жизнь. Мысли путались.

Григорий. Откуда он взялся? Зачем судьба свела их снова? Он ненавидел его за то, что тот всё ещё был таким, каким они были когда-то. Честным, принципиальным, неспособным на подлость.

И в то же время какая-то часть его души тянулась к этому человеку. Как к последнему напоминанию о том, кем он, Вадим, мог бы стать, но не стал. Врач вышел из реанимации под утро.

Кризис миновал. Состояние тяжёлое, но стабильное. Мы её вытащим.

Вадим почувствовал облегчение. Но оно было недолгим. Теперь нужно было решать проблему с Григорием.

С документами. Он вернулся в свой пустой холодный пентхаус и налил себе виски. Нужно было ехать в Забытого.

Самому. Разбираться. Он должен был забрать эти бумаги любой ценой.

И заставить Григория замолчать. Навсегда. Эта мысль, холодная и острая, не испугала его.

Он давно перешёл черту, за которой человеческая жизнь перестаёт быть ценностью. Он смотрел на своё отражение в тёмном окне и видел незнакомца с холодными пустыми глазами. И этот незнакомец был готов на всё, чтобы сохранить свою империю, построенную на лжи и предательстве.

Дорога в Забытого на этот раз показалась Вадиму бесконечной. Он сидел на заднем сиденье своего чёрного внедорожника. За рулём был его личный водитель и по совместительству начальник службы безопасности.

Бывший спецназовец по имени Антон. Человек, решавший любые проблемы своего шефа, не задавая лишних вопросов. Вадим смотрел на унылый пейзаж за окном и пытался выстроить план действий.

Просто приехать и забрать бумаги? Григорий не отдаст. Угрожать? После того, что он сделал для его матери, угрозы будут выглядеть жалко. Предложить деньги? Это было бы проще всего, но что-то подсказывало Вадиму, что Григорий не тот человек, которого можно купить.

Значит, остаётся только сила. Антон, сказал он, нарушая молчание. Когда приедем, ты останешься в машине.

Я пойду один. Но будь на готове. Если я не выйду через полчаса или если что-то пойдёт не так, ты знаешь, что делать.

Сделаем, Вадим Игревич. Ровным голосом ответил Антон, бросив на шефа короткий взгляд в зеркало заднего вида. Когда они въехали в Забытого, Вадим почувствовал, как что-то сжалось внутри.

Деревня его детства. Здесь он провёл лучшие годы своей жизни. Вот старая школа, где они с Гришей сидели за одной партой.

Вот речка, где они ловили пискарей. Вот дом, где он родился и вырос. Он не был здесь больше десяти лет, и сейчас, глядя на покосившиеся избы и пустые улицы, он не чувствовал ничего, кроме раздражения…