Что увидела вдова на записи камеры соседки спустя 5 лет после похорон
— Не узнает. Откуда? Она мне верит, как богу. До сих пор свечки ставит, представляешь, перед урной с камнями молится!
Они оба засмеялись — громко и заливисто, от души, как над удачной шуткой.
Инна стояла за стеной, и слезы текли по ее щекам, но это были не слезы горя и не слезы обиды.
— Уходим, — шепнула она Никите, выключая диктофон. — Завтра все закончится.
Адвокат, к которому Никита отвел ее утром следующего дня, слушал запись и качал головой, делая пометки в блокноте.
— Ну и дела, такого я еще не встречал. Мошенничество в особо крупном размере, статья 159, часть 4. Фальсификация документов, использование заведомо подложных документов. При такой сумме ущерба и отягчающих обстоятельствах — до десяти лет колонии. Родители — соучастники. Этот Станислав — пособник.
— Что нужно делать?
— С такими доказательствами идти в полицию немедленно. Но важна координация, иначе все насмарку. Нужна одновременная операция: на складе, в квартире родителей, задержание Рамена. Если они узнают раньше времени, муж сбежит, ищи его потом по всей загранице.
В ту же ночь Инна сидела в отделении полиции, в тесном кабинете с гудящими лампами, и ждала, глядя на часы, которые, казалось, еле ползли. В два часа ночи зазвонил телефон следователя. Тот поднял трубку, выслушал, и Инна увидела, как дернулся уголок его губ. Не улыбка, но что-то похожее на мрачное удовлетворение.
— Взяли, — сказал он, положив трубку. — Всех троих. Муж ваш спал на складе, когда вошла группа захвата. Проснулся от света фонарей в лицо, сначала не понял, что происходит. Потом, говорят, побелел и начал бормотать, что это ошибка, что он вообще другой человек. Когда ему зачитали статью, замолчал. Сопротивления не оказывал.
Инна молча кивнула, чувствуя странную пустоту там, где ожидала торжества.
— Родители в квартире рыдали, мать кричала, что сына подставили, что это все вранье. Отец молчал, только сел на табуретку и закрыл лицо руками. А этот, Рамен, сразу потребовал адвоката и отказался давать показания. Тертый калач.
Следователь помолчал, разглядывая ее.
— Пять лет, значит… И ни разу не заподозрили?
