Цена слезинки: что сделала мать-«простушка», когда сняла маску скромной домохозяйки

— Я хочу сказать, что через семь месяцев Машенька станет старшей сестрой.

Его лицо… сначала удивление, потом осознание, потом чистая, ослепительная радость.

— Правда?

— Правда.

Он подхватил её на руки, закружил прямо посреди школьного двора, под удивлёнными взглядами других родителей.

— Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю!

— Поставь меня. Люди смотрят.

— Пусть смотрят. Пусть все смотрят. У меня будет ещё один ребёнок!

Полина смеялась. Счастливо, звонко, свободно. Впервые за много лет. Без тени, без страха, без груза на плечах.

Новость о беременности восприняли с восторгом. Вера Николаевна плакала от счастья. Николай Андреевич впервые в жизни растерялся.

— Правнук. Или правнучка. У меня будет ещё один.

— Или одна. — улыбнулась Полина.

— Неважно. Совершенно неважно. — Он обнял её, крепко, по-отечески. — Ты — моё благословение. Ты и твоя семья. Я… я благодарен за то, что ты есть.

Машенька отнеслась к новости философски.

— А он будет мальчик или девочка?

— Не знаем, солнышко.

— Я хочу братика. Мальчики смешные.

— Посмотрим.

Беременность протекала легко. Полина чувствовала себя прекрасно. Сильной, здоровой, счастливой. Максим окружил её заботой. Иногда даже чрезмерной.

— Тебе нельзя носить тяжёлое.

— Это сумка с продуктами, не штанга.

— Всё равно. Давай сюда.

Она ворчала, но в глубине души была благодарна. За внимание, за любовь. За то, что он рядом.

Мальчик родился в апреле. Крепкий, горластый, с густыми чёрными волосами.

— Вылитый Громов, — заявил дед, глядя на правнука.

— Вообще-то он Миловидов, — возразил Максим.

— Это формальность. Характер наш.

Они назвали его Андреем, в честь деда. Николай Андреевич Громов — человек, который когда-то был хозяином города, а теперь просто любящий прадед.

— Андрейка, — нежно говорила Машенька, склоняясь над кроваткой. — Мой братик.

Малыш таращил на неё синие глаза и пускал пузыри.

Жизнь текла, спокойная, наполненная. Были, конечно, и трудности, куда без них. Бессонные ночи с младенцем, школьные проблемы Машеньки, рабочие вопросы Максима, мелкие ссоры, недопонимания, усталость. Но всё это было нормальным, обычным, таким, каким должна быть семейная жизнь.

— Знаешь, — сказал Максим однажды, когда они вместе укачивали Андрейку, — я раньше не понимал, что такое счастье. Думал, это деньги, успех, признание. А оказалось, вот оно. Здесь, в этой комнате. Ты, дети, этот момент.

— Ты философ теперь?

— Я муж и отец. Это лучше.

Аркадий Петрович виделся с внуками регулярно. После суда над женой он сильно сдал, постарел, осунулся, ходил с палочкой. Но в глазах его появилось что-то новое — спокойствие, примирённость.

— Я много думал, — сказал он однажды Полине, — о своей жизни, о том, что сделал и не сделал. Я был трусом. Много лет. Позволял ей, всё позволял. И это непростительно.

— Все совершают ошибки, — ответила Полина.

— Это были не ошибки. Это был выбор. Плохой выбор. Снова и снова. Но теперь… — Он посмотрел на Машеньку, которая играла в углу. — Теперь я хочу быть другим. Для них. Для внуков. Хочу, чтобы они помнили меня не таким, каким я был.

— Они будут помнить вас добрым дедушкой, который приносит подарки и рассказывает сказки.

Аркадий Петрович улыбнулся, грустно, благодарно.

— Спасибо. За шанс. За возможность.

Инесса Аркадьевна писала письма из колонии, регулярно, методично. Максим их не открывал, складывал в коробку не читая.

— Может, когда-нибудь, — говорил он. — Потом. Не сейчас.

Полина не настаивала. Это было его решение. Его путь.

Однажды, через три года после суда, пришло официальное уведомление. Инесса Аркадьевна скончалась в местах лишения свободы. Сердечный приступ.

Максим прочитал бумагу молча. Долго стоял у окна.

— Как ты? — осторожно спросила Полина.

— Не знаю, — честно ответил он. — Она была чудовищем. Объективно. Преступницей. Человеком, который причинил столько боли. И всё равно. Она была моей матерью. Единственной. Другой не будет.

— Можно скорбеть о человеке, которого мы потеряли. О том, каким он мог бы быть. Это нормально.

Он кивнул. Потом обернулся.

— Я не поеду на похороны. Не могу. Но… Но я хочу как-то закрыть это. Отпустить.

— Как?

— Не знаю ещё. Придумаю.

Он придумал. Через неделю поехал один на кладбище, где были похоронены его бабушка и дедушка по материнской линии. Простоял там час. Что делал, о чём думал — не рассказывал. Вернулся другим. Спокойным. Умиротворённым.

— Всё, — сказал он Полине. — Я отпустил. Теперь только вперёд.

Машеньке исполнилось десять, Андрейке — три. Они были счастливой семьёй. Обычной, нормальной, живой. По вечерам — совместные ужины, разговоры о том, как прошёл день. Машенька рассказывала про школу, про подруг, учителей, уроки. Андрейка — про детский сад. Невнятно, путано, но с таким энтузиазмом, что все слушали и улыбались.

— А ещё мы сегодня рисовали, — объявлял он. — Я нарисовал семью. Вот мама, вот папа, вот Маша, вот я. И ещё собаку.

— У нас нет собаки, — замечала Машенька.

— Но будет, — уверенно отвечал Андрейка.

Полина переглядывалась с Максимом. Собака. Может, и правда стоит завести. Когда-нибудь.

Полина вернулась на работу, в архив, который когда-то оставила. Коллеги встретили тепло, как будто не было этих лет.

— Мы скучали, — сказала заведующая. — Ты лучший специалист, который у нас был.

— Спасибо. Я тоже скучала.

Работа захватила её снова. Документы, исследования, открытия. Она любила своё дело, всегда любила. И теперь могла заниматься им без страха, без оглядки. Иногда она задерживалась допоздна, когда попадался особенно интересный материал. Максим не возражал. Он понимал. Сам часто работал по вечерам.

— Мы трудоголики, — шутил он. — Оба.

— Это плохо?