Какую правду о свекрови узнала женщина, решив вернуться домой в самый разгар командировки

— Подписывай. Я не буду жить с человеком, который крал у меня вместе со своей матерью и год смотрел мне в глаза.

Егор поднял голову, и на его лице промелькнуло что-то похожее на недоумение. То ли искреннее, то ли разыгранное — Жанна уже не могла и не хотела разбирать.

— Ты серьезно? Из-за этого — развод? Мать в изоляторе, я только с вахты… А ты — из-за этого?

Жанна усмехнулась, и собственный смех показался ей чужим, принадлежащим какой-то другой женщине, которой она стала за последние дни.

— Твоя мать связала нашу дочь и засунула в шкаф. Ты год врал мне про золото. А теперь спрашиваешь, из-за этого?

Она видела, как менялось его лицо: от растерянности к злости, от злости к чему-то жесткому и незнакомому, чего она никогда прежде не замечала за шесть лет совместной жизни. Егор, которого она знала (или думала, что знала), никогда так не смотрел.

— Хорошо. — Он встал, уперся кулаками в стол, нависая над ней. — Развод так развод. Но Еву я тебе не отдам. Она моя дочь. Подам на опеку. У тебя съемная хата, кредиты, работа с утра до ночи. А у меня родня, дом в поселке, стабильная работа. Посмотрим, кому суд отдаст ребенка.

Он наклонился ближе, и Жанна почувствовала кислый запах перегара из его рта, увидела красные прожилки на белках глаз, щетину, которую он не брил уже несколько дней.

— И учти, я расскажу всем, какая ты тварь. Во всех городских группах, на всех форумах. Мать в тюрьму засадила. Расскажу. Семью разрушила. Расскажу. Посмотрим, как тебе потом работу искать.

Он развернулся и хлопнул дверью спальни так, что с полки упала фотография в рамке — их свадебная, трехлетней давности, где они оба улыбались в камеру, не подозревая, чем всё закончится. Стекло треснуло ровно посередине, разделив счастливые лица косой чертой. И из-за двери донеслось:

— Пока не заберешь заявление на мать, разговора не будет.

На следующее утро в популярной городской группе появился пост: «Невестка-змея засадила свекровь в СИЗО, чтобы отжать квартиру». История была сплошной ложью, состряпанной наспех, но убедительной для тех, кто не знал деталей. Бедная пенсионерка приехала помочь с внучкой, случайно разбила вазу, а жадная невестка вызвала полицию и обвинила в краже. К посту прилагалось фото плачущей Лидии Александровны, явно сделанное кем-то из родни еще до ареста.

Комментарии множились сотнями: «Совсем совесть потеряли!», «Бабушку в тюрьму за разбитую чашку!», «Найти эту дрянь и наказать!».

Жанна читала, листая экран телефона, и чувствовала, как внутри поднимается не страх, не отчаяние, а ярость. Расчетливая, деловая ярость человека, которому больше нечего терять. Она создала пост в своем аккаунте. Прикрепила справку из травмпункта с описанием синяков и ссадин на руках Евы, фотографии связанных детских запястий, сделанные полицией в качестве вещественных доказательств. Скриншоты переписки свекрови с Охлопковым («Главное до обеда всё вывезти, пока соседи не проснулись») и снимок поддельной доверенности с фальшивыми подписями, которая должна была лишить их семью крыши над головой.

К вечеру её публикация набрала три тысячи репостов, и цифра продолжала расти. Комментарии развернулись на 180 градусов: «Это что, бабушка внучку связала?!», «Она еще и квартиру хотела отжать?», «Мужик-соучастник, он знал про золото!». Соседи по дому — те самые, которых свекровь боялась разбудить своей возней — теперь давали интервью местным пабликам: «Да, видели утром, как какие-то мужики грузили коробки в фургон, думали — переезд, а оно вон как обернулось»…