Пижама на морозе и шампанское в доме: как отец проучил зятя, который выставил его дочь за дверь в Новый год

— Не переживай, пап, я справлюсь.

— Даже не сомневаюсь, — сказал я. — Просто позвони, когда закончишь.

Потом были недели, месяцы. Она вжилась в работу: сначала осторожно, потом уверенно. Коллеги ценили ее за идеи, за то, как она умеет слушать и понимать людей. А однажды начальник подошел ко мне в кафе, где мы с Ритой обедали.

— Руслан Петрович, вы должны гордиться дочерью. Мы планируем назначить ее руководителем направления.

Я кивнул, не говоря ни слова: иногда гордость не требует слов.

Весной, когда город цвел, мы пошли по набережной. В руках у Риты был букет тюльпанов — подарок от коллег за успешный проект. Она остановилась, посмотрела на воду и сказала:

— Знаешь, я думала, что после всего никогда не смогу быть счастливой. А теперь? А теперь просто живу. Без страха. Без разрешений. Как будто наконец вернулась к себе.

Я улыбнулся.

— Так и должно быть. Никто не имеет права отнимать у человека себя.

Она вздохнула, посмотрела на небо.

— Иногда я думаю о нем. Не с ненавистью, нет. Просто как о болезни, которую перенесла. Теперь у меня есть иммунитет.

Мы прошли еще немного, потом сели в уличном кафе. Солнце грело, мимо шли люди: молодые пары, дети, старики с собаками. Обычная жизнь. Та, которую мы чуть не потеряли.

Рита достала телефон, показала фото.

— Видишь? Это мой кабинет. У окна. Там цветок, который я посадила. Цветет.

— Как и ты, — сказал я.

Вечером я отвез ее домой, в маленькую съемную квартиру в центре. Светлые стены, книги на полках, аккуратная кухня — все по-ее. На подоконнике — горшок с кактусом, который она называла «новая жизнь».

— Пап, — сказала она у двери, — ты ведь тогда спас меня не только от холода. Ты спас меня от самой себя.

— Нет, Рит. Я просто напомнил, кто ты есть. А дальше ты все сделала сама.

Она обняла меня, крепко, по-взрослому: не как дочь, ищущая защиты, а как человек, благодарный за опору.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не мне, — сказал я. — Спасибо тебе, что не сдалась.

Я вышел на улицу. Вечерний воздух был теплым, пахло сиренью. Солнце садилось за дома, город жил своей жизнью, и где-то там, за окном, моя дочь начинала новую. Шел медленно к машине, чувствуя не старость, а легкость. В голове звучали слова Марины: «Главное — не промолчать, когда кто-то тонет». Теперь я знал, как это делать.

Через год, ровно первого января, мы снова встретились у меня дома. На елке висела та же звезда из картона. Рита принесла яблочный пирог по маминому рецепту, смеялась, говорила о работе, о коллегах, о планах.

И когда куранты пробили полночь, она сказала:

— Пап, теперь каждый Новый год для меня не праздник, а день, когда я родилась заново.

Я поднял бокал и тихо ответил:

— Главное, что ты теперь живая. И свободная.

За окном падал легкий снег. Теплый свет ложился на старую фотографию, где мы втроем: я, Марина и маленькая Рита. И впервые за много лет в этом доме не было ни тени одиночества. Была жизнь. Простая, настоящая. И своя.