Пижама на морозе и шампанское в доме: как отец проучил зятя, который выставил его дочь за дверь в Новый год

— Не приедет, — ответил я. — Если посмеет, у нас в стране теперь тоже умеют защищать. Я сам подам заявление.

Она кивнула.

— Я боюсь, что не справлюсь. Я ничего не умею. Ни работать, ни жить одна.

— Умеешь, — сказал я. — Просто тебе долго говорили обратное.

Она отвернулась к окну. За стеклом мелькали деревни, заснеженные заборы, редкие прохожие.

— Когда я сидела на снегу, — произнесла она тихо, — я думала, вот так и умру. И не из-за мороза, а потому что сама позволила.

Я хотел что-то сказать, но в горле стоял ком.

— Теперь все по-другому, — выдавил я. — Теперь ты сама решаешь, где тебе жить.

Мы выехали на трассу. Дорога была чистая, небо светлело. Где-то далеко звучали салюты — люди праздновали Новый год. А у нас начиналась новая жизнь.

Первые километры мы ехали молча. Снег кружился крупными хлопьями, будто кто-то медленно встряхивал подушку над всей трассой. В зеркале дом становился все меньше, пока окончательно не исчез в белой мгле.

Я держал руль крепко, словно удерживая не машину, а их обоих: себя прежнего и Риту теперешнюю, тех, кто наконец вырвался из холода. В кабине было тихо. Только шум мотора и шорох ветра.

Через полчаса я заметил, что она перестала дрожать. Щеки розовые, глаза живые, только взгляд все еще блуждал где-то далеко, за окном.

— Тепло? — спросил я.

Она кивнула.

— Да, я даже чувствую пальцы. — Потом добавила почти шепотом: — Это странно, пап. Будто я впервые живая.

Мы проехали заправку, на которой я обычно останавливался по пути на дачу. Решил свернуть, налить кофе, размять ноги. Заправщик, парень лет тридцати, узнал меня.

— Руслан Петрович! Давненько не виделись. В дорогу?

— Домой, — сказал я. — К дочери.

Он улыбнулся.

— Так это же праздник. Самое время ехать домой.

Пока я наливал кофе, Рита сидела в машине, глядя, как снег ложится на стекло. Когда я вернулся, она тихо сказала:

— А если он попробует меня вернуть? Через суд, через полицию?

— Не сможет, — ответил я. — Он сам подписал приговор. Любой следователь поймет, что он сделал.

— Ты думаешь, мне поверят?

— Я не думаю. Я знаю.

Дальше мы ехали дольше, чем обычно. Не хотелось спешить. На каждом повороте, в каждом знакомом пейзаже я видел не просто дорогу, а путь к себе. Иногда она молчала, иногда что-то вспоминала.

— Помнишь, как мама на Новый год ставила елку прямо у окна, чтобы соседи видели огоньки?

— Конечно, — ответил я. — А потом ругалась, что кошка опять утащила мишуру.

Мы оба улыбнулись. В машине стало теплее не от печки, а от того, что память наконец перестала быть болью. После обеда небо очистилось. Над трассой — чистый морозный свет, редкие птицы на проводах. Рита прикрыла глаза, тихо сказала:

— Я ведь думала, что все так и должно быть. Что если мужчина злится, значит, я виновата. Что если кричит, надо молчать.

— Ты не первая, кто так думал, — сказал я. — Только теперь ты это знаешь. И больше не позволишь.

Она кивнула.

— Я даже не знаю, с чего начну. Работы нет, друзей почти не осталось.

— У нас в городе маркетинговое агентство ищет сотрудников. Помнишь, ты же училась на рекламиста?