Пижама на морозе и шампанское в доме: как отец проучил зятя, который выставил его дочь за дверь в Новый год

— Да, — усмехнулась она. — Давно это было.

— Значит, пора вспомнить. У тебя будет время. Главное, не возвращайся мыслями туда.

На повороте у старого моста я увидел вывеску «Добро пожаловать в город». Дом был уже близко. Я поймал себя на том, что впервые за долгое время чувствую покой. Не ту глухую тишину, что бывает от усталости, а спокойствие человека, который сделал то, что должен был сделать.

На обочине стоял дальнобойник, ковырялся с колесом. Я остановился, помог — привычка осталась со времен железной дороги: если видишь беду, не проезжай мимо. Когда вернулся, Рита сказала:

— Ты все такой же. Всегда всем помогаешь.

— Просто не могу иначе.

— Вот и я. Наверное, научусь снова: не бояться помогать, не бояться жить.

Последние двадцать километров прошли в мягком свете заката. Деревни утопали в снегу, из труб тянулся дым, в окнах уже горели гирлянды, люди готовились встречать Новый год.

— Пап, — сказала она, когда на горизонте показались огни нашего поселка, — ты ведь мог не поехать? Мог испугаться, как раньше?

— Да, — ответил я. — Но, видно, пришло время перестать быть трусом.

Она положила ладонь мне на руку, крепко, по-детски. И в этом прикосновении было все: прощение, благодарность и начало новой жизни.

Когда мы въехали в поселок, уже темнело. Снег тихо мерцал под фонарями, в окнах домов мелькали елки, детские силуэты, смех. Все было так по-домашнему, что у Риты дрогнули губы.

— Все как раньше, — прошептала она. — Как будто ничего не менялось.

— Менялось, — сказал я. — Просто ты теперь видишь это иначе.

Во дворе пахло дровами и морозом. Соседка Валентина Степановна выглянула из окна.

— Руслан! Господи, да ты не один. Это же Ритка?

Она выбежала прямо в тапках, обняла Риту.

— Ох, дитя мое, совсем похудела.

Рита улыбнулась с трудом, но впервые искренне. Мы занесли вещи, зажгли свет. Дом встретил нас теплом, как будто ждал. На полке фотографии: Марина с Ритой в саду, мы втроем на даче, Рита с выпускного. Она подошла к снимку, долго смотрела.

— Мама бы знала, что делать, — сказала она тихо.

— Мама гордилась бы тобой, — ответил я. — За то, что не сломалась.

Я поставил чайник, достал старый сервиз с золотыми ободками. Марина берегла его для праздников — сегодня был именно такой. Рита сидела на кухне, грея ладони о чашку.

— Мне даже странно, — сказала она. — Просто сидеть и пить чай, не боясь, что кто-то начнет кричать.

— Привыкай, — улыбнулся я. — Это и есть нормальная жизнь.

После ужина я достал с полки старую коробку с елочными игрушками. Шарики, ангелочки, бумажные звезды, сделанные еще Ритой в школе.

— Помнишь, как мы их клеили? — спросил я.

— Конечно, — засмеялась она. — Тогда мама ругалась, что я всё в блестках испачкала.

Мы вместе нарядили елку. На макушку Рита повесила звезду — ту самую, картонную, неровную, но самую дорогую. Свет гирлянды заплясал по стенам, отражаясь в ее глазах.

Потом я дал ей подарок.

— Это тебе, — сказал я, протягивая голубую коробку.

Она осторожно развязала серебристую ленту. Внутри лежал синий шерстяной шарф.

— Пап, — прошептала она. — Он красивый.

— Главное, чтобы теплый, — ответил я. — А красоту ты сама принесешь.

Она прижала шарф к лицу и заплакала. Но слезы были другие — не от страха, а от освобождения.

— Я думала, что все кончено, — сказала она. — Что я не смогу жить одна.

— Ты не одна, — ответил я. — Просто теперь ты живешь для себя.

Ночью я долго не спал. Слышал, как она ходит по дому, осторожно открывает шкафы, перебирает книги, гладит старые вещи. В каждом ее движении было что-то трогательное. Человек возвращался к жизни, шаг за шагом.

Утром, когда солнце пробилось сквозь занавеску, она уже стояла на кухне. Волосы собраны, взгляд уверенный.

— Я приготовила кашу, — сказала она, улыбаясь. — Без подгорелых тостов.

— И без свидетелей с претензиями, — добавил я.

Мы оба рассмеялись. После завтрака она достала блокнот.

— Я хочу устроиться на работу. Хочу вернуть себе профессию. Можно я поживу тут, пока все не наладится?