Прыжок из нищеты: почему муж лишился дара речи, заглянув в прихожую бывшей жены

Андрей замолчал. Его руки дрожали.

— Я не знаю точно. Мне было двадцать лет. Я жил в общежитии, учился, приезжал редко. Но однажды приехал, и Али уже не было. Мама сказала, что они развелись. Что Аля оказалась такой же, как все: лживой, корыстной. Павел ходил как тень. Не разговаривал, не ел. А через три месяца…

— Авария.

— Да. Полиция сказала: не справился с управлением. Несчастный случай.

— Ты в это веришь?

Андрей поднял на нее глаза — красные, воспаленные.

— Раньше верил. Теперь не знаю. После того, что мама сделала с тобой… Я больше ни во что не верю.

Семен Сергеевич позвонил в полдень.

— Я нашел Алевтину.

— Она жива?

— Жива. Вышла из клиники пять лет назад. Живет в маленьком поселке, работает в библиотеке. Я с ней поговорил. И… Даша, — голос дяди был мрачным, — эта история хуже, чем я думал. Гораздо хуже.

Он приехал через два часа и привез с собой диктофон. Алевтина согласилась записать показания.

— Слушай. — Он нажал на кнопку.

Из динамика полился тихий женский голос, надломленный, усталый, но твердый.

«Меня зовут Алевтина Дмитриевна Корнеева. Я была женой Павла Ивановича в течение двух лет. Хочу рассказать о том, что со мной сделала его мать, Тамара Павловна…»

Дарья слушала, затаив дыхание. История, которую рассказывала Алевтина, была кошмаром: методичным, продуманным, безжалостным.

Сначала — унижение. Постоянные придирки, оскорбления, сравнения с «приличными девушками». Павел защищал жену, но не мог быть рядом постоянно — он много работал. А Тамара Павловна пользовалась каждой минутой его отсутствия.

Потом — изоляция. Тамара Павловна настроила против Алевтины соседей, знакомых, дальних родственников. Распускала слухи о ее распущенности, о темном прошлом. Алевтина оказалась в вакууме: ни друзей, ни поддержки.

А потом — газлайтинг. Тамара Павловна начала перекладывать вещи, прятать документы, а потом обвинять Алевтину в забывчивости. Говорила Павлу, что его жена странно себя ведет, что у нее проблемы с головой.

«И однажды… — голос на записи дрогнул. — Она подсыпала мне что-то в чай. Я не знаю, что именно. Но после этого у меня начались галлюцинации. Я видела вещи, которых не было. Слышала голоса. Кричала по ночам. Павел был в командировке, и когда вернулся, Тамара Павловна уже вызвала врачей. Меня забрали в клинику».

— А ей? Ей никто не поверил бы… — Запись закончилась.

В комнате повисла тишина.

— Она отравила ее, — прошептала Дарья. — Эта женщина… Она отравила свою невестку, чтобы избавиться от нее.

— И почти наверняка довела сына до самоубийства, — добавил Семен Сергеевич. — Павел узнал правду. За неделю до аварии он приезжал к Алевтине в клинику, я проверил записи посещений. Она ему все рассказала. И он… Врезался в дерево. На пустой дороге. В ясную погоду. На скорости сто сорок километров в час. Никаких следов торможения.

Дарья закрыла лицо руками. Это было слишком. Слишком страшно, слишком чудовищно.

— Что нам теперь делать? — спросила она глухо. — Идти в полицию?

— Нет доказательств. — Семен Сергеевич покачал головой. — Прошло двенадцать лет. Алевтина не помнит, что именно ей подсыпали. Анализов не сохранилось. Это ее слово против слова Тамары Павловны.

— Тогда что?

Дядя посмотрел на нее долгим взглядом.

— Есть другой способ. Заставить ее признаться. При свидетелях.

— Она никогда не признается.

— Признается. Если правильно на нее надавить. Такие люди, как она… они всегда совершают ошибки. Им нужно хвастаться. Нужно, чтобы кто-то знал, какие они умные и хитрые. И это их слабость.

План был прост и безумен одновременно. Андрей должен был пригласить мать на семейный ужин в квартиру Дарьи. Под предлогом примирения. Под предлогом того, что она была права, Дарья оказалась богатой наследницей, и теперь Андрей хочет вернуться.

— Она клюнет, — уверенно сказал Семен Сергеевич. — Такие, как она, всегда верят в собственную непогрешимость. Ей и в голову не придет, что это ловушка.

Андрей колебался.

— Я не уверен, что смогу.

— Сможешь. — Дарья посмотрела на него без жалости. — Ты тридцать два года делал то, что она говорила. Теперь сделаешь то, что правильно.

Он кивнул. В его глазах что-то изменилось, словно там, в глубине, наконец проснулось что-то живое.

Тамара Павловна приехала в воскресенье вечером. Разодетая, надушенная, с хищной улыбкой на тонких губах.

— Ну-ну, — сказала она, оглядывая квартиру. — Неплохо. Для бесприданницы — очень неплохо.

Дарья стиснула зубы, но промолчала. Сейчас главное — не сорваться.

— Проходите, Тамара Павловна. Ужин готов.

Стол был накрыт в гостиной. Людмила Сергеевна сидела в углу, якобы присматривая за спящим Мишенькой. На самом деле — следя за происходящим. Семен Сергеевич прятался в соседней комнате с телефоном, готовый записывать каждое слово. И еще один гость, которого Тамара Павловна не ожидала увидеть.

— Алевтина? — Свекровь побледнела, увидев худую женщину с седыми прядями в темных волосах. — Что ты здесь делаешь?

Алевтина встала. Двенадцать лет в психиатрической клинике и пять лет восстановления оставили на ней след, но глаза были ясными, а голос — твердым.

— Здравствуй, Тамара. Давно не виделись.

Свекровь метнула взгляд на Андрея.

— Что это значит? Ты меня заманил?

— Сядь, мама. — Голос Андрея был непривычно жестким. — Нам нужно поговорить. О Павле. Об Але. Обо всем.

— Я не собираюсь…

— Сядь! — Он повысил голос, и Тамара Павловна замерла. Впервые в жизни сын говорил с ней таким тоном. — Сядь и слушай.

Она села машинально, по инерции. И тут же взяла себя в руки.

— Я не понимаю, о чем вы. Алевтина сошла с ума, это все знают. А Павел погиб в аварии. Трагедия, но при чем тут я?

— При том, — сказала Дарья, — что вы подсыпали ей что-то в чай. Что-то, от чего у нее начались галлюцинации.

Тамара Павловна рассмеялась резким, неприятным смехом.

— Чушь. Бред сумасшедшей. У нее диагноз, или вы забыли?

— Диагноз, который вы ей обеспечили, — Алевтина говорила спокойно, почти безмятежно. — Я помню, Тамара. Помню тот вечер. Чай с мятой, который ты мне принесла. «Попей, дорогая, успокоишься». А через час я уже не понимала, где я и кто я.

— Ложь!..