Альпинист заметил железную дверь в скале, а когда открыл — чуть не свалился от увиденного

Ответ нашелся только в конце коридора. Большое помещение. Командный пункт. Столы с громоздкой аппаратурой, офицерские кресла. Огромная карта на стене. Карта Западной Украины и приграничных территорий с нанесенными значками и тактическими стрелками. На столе лежали забытые папки и бумаги.

Артём взял одну из них, стряхнув пыль. Открыл.

«Объект 17-У. Резервный командный пункт системы ПВО. Совершенно секретно».

ПВО — противовоздушная оборона. Артём начал листать документы. Приказы, должностные инструкции, схемы коммуникаций. Все датировано 60-ми годами прошлого века. Все под грифом строгой секретности. Объект 17-У предназначался для управления зенитными ракетами в случае начала ядерной войны. Строительство велось с 1962 по 1968 год. Штатный персонал — 20 человек. Автономность — 6 месяцев.

Но стройку так и не завершили. В 1968 году все работы были внезапно прекращены. Объект законсервирован. Официальная причина — «изменение тактической обстановки». Красивые казенные фразы, скрывающие истину.

Артём положил папку обратно на стол. Огляделся по сторонам. «Законсервирован» — это слишком мягко сказано. Брошен. Забыт. 56 лет здесь никого не было.

Или все-таки был?

Он почувствовал это раньше, чем увидел. Запах. Слабый, едва уловимый, но ни с чем не сравнимый. Это была не затхлость и не плесень. Что-то другое. Что-то органическое.

Артём пошел на запах. Медленно, настороженно ступая. Бывший военный, служивший в спецназе, он слишком хорошо знал этот запах. Знал и боялся его.

Дверь в самом конце коридора была приоткрыта. За ней сгущалась темнота. Артём толкнул створку. Посветил фонарем внутрь. И невольно отшатнулся.

Тела. Три тела. Они лежали на полу, у самой стены. Это были не скелеты. Мумии. Холод подземелья и идеальная сухость сохранили их. Словно законсервировали во времени.

Военная форма — старого советского образца. Офицерская. Погоны: два лейтенанта, один капитан. Лица высохшие, пергаментные, но черты вполне узнаваемые. Артём смотрел на них и забыл, как дышать.

Трое. Трое людей умерли в этой комнате. Давно. Очень давно. И никто об этом не знал. Никто их не нашел.

Он заставил себя сделать шаг и подойти ближе. Присмотреться. Позы были естественными, ненасильственными. Их не убили, они умерли сами. Сидели у стены, плотно прижавшись друг к другу. Вероятно, чтобы согреться в последние минуты. Рядом валялись пустые консервные банки, фляжки. Они пытались выжить, боролись до конца, но не смогли.

Что здесь произошло? Ответ лежал совсем рядом. Тетрадь. Обычная, общая, в клеточку, с простой коричневой обложкой. Она лежала на коленях одного из погибших.

Артём взял ее осторожно, бережно, боясь повредить ветхую бумагу. Открыл. Это был дневник, написанный от руки, торопливым, сбивчивым почерком.

Первая запись датирована 12 октября 1968 года.

«Авария. Генератор отказал, свет погас мгновенно. Пытались выйти, но дверь заклинило. Штурвал не поддается, мы заперты. Нас трое. Я, Миша Коваленко и капитан Литвин. Остальные ушли утром вниз, в поселок за запчастями. Должны вернуться к вечеру. Ждем».

Артём листал страницу за страницей, погружаясь в хронику ужаса.

13 октября.

«Не пришли. Стучим в дверь изо всех сил, никто не слышит. Рация не работает. Антенна находится снаружи».

25 октября.

«Очень холодно. Генератор сдох окончательно. Кутаемся во все одеяла, жмемся друг к другу, чтобы не замерзнуть».

30 октября.

«Еда кончилась. Пьем техническую воду из бачка, пока она есть».

8 ноября.

«Миша умер ночью. Мы с капитаном еще держимся. Но это ненадолго».

Последняя запись, 12 ноября 1968 года.

«Ровно месяц с начала этого ада. Капитан умер. Я остался один. Не чувствую ног, руки едва слушаются. Пишу из последних сил. Если кто-то найдет это, передайте маме. Передайте Лёше, брату. Я не дезертир. Я не сбежал. Я здесь. Ждал помощи до последнего. Помощь не пришла. Простите меня. За всё простите. Лейтенант Бондаренко Павел Алексеевич».

Артём читал эти строки и не верил своим глазам. Бондаренко. Его фамилия. Его родная фамилия.

Павел Алексеевич. Лейтенант. 1968 год.

Артём знал это имя. Знал с самого детства. Из тихих разговоров взрослых. Из обрывков фраз. Из тяжелого молчания, которое порой громче любых слов.

Дядя Паша. Брат отца. Тот, о котором в семье старались не говорить. Тот, чью фотографию стыдливо убрали из семейного альбома. Дезертир. Предатель Родины. Сбежал из части. Опозорил честное имя семьи.

Так говорил дед, пока был жив. Так повторял отец. Сквозь зубы. С нескрываемым отвращением. Так молчала бабушка, отворачиваясь к окну и пряча слезы. Павел Бондаренко. Призрак, проклятие семьи. Имя, которое было запрещено произносить вслух.

И вот он здесь. Прямо перед Артёмом. Мумия на полу заброшенного бункера в Карпатах. Не дезертир. Не предатель. Жертва.

Артём опустился на пол. Сидел рядом с телами, в полной темноте. Фонарь выключил. Не хотел видеть этот ужас. Хотел думать.

Дядя Паша. 56 лет. Здесь. В этой каменной могиле. В забытом всеми бункере. Ждал целый месяц. Потом умер. Одинокий, голодный, замерзший.

А семья все эти годы считала его дезертиром. Проклинала, стыдилась родства. Вычеркнула из жизни, стерла из памяти.

Отец всю жизнь нес этот непосильный груз. Брат-предатель. Никому не рассказывал об этом. От всех скрывал позорную тайну. Женился поздно, почти в 40 лет. Не хотел позорить жену фамилией дезертира. Артём родился, когда отцу было уже 45. Рос в тени этого семейного проклятия. Не понимал причин, но всегда чувствовал тяжесть. Теперь он все понимает.

Он вышел из бункера. Через час или, может быть, два. Время потеряло свое значение. Снаружи уже наступил вечер. Солнце село за хребты. Небо стало темным, на нем зажглись первые звезды.

Артём стоял на краю скалы. Смотрел на горы, на темнеющую долину, на мир внизу. Мир, который ничего не знал. Не знал о трех людях, умерших страшной смертью в каменной могиле. Не знал о лжи, которая длилась полвека. Но теперь узнает.

Артём достал телефон. Пальцы дрожали. Набрал номер.

— Алло, папа, это я. Нужно поговорить, срочно.

Отец сначала не поверил.

— Что ты несешь? Какой бункер? Какие тела?

Голос в трубке звучал хрипло, по-старчески. Восемьдесят лет, больное сердце. Артём понимал: нужно говорить осторожно. Но как тут быть осторожным?

— Папа, я нашел его. Дядю Пашу. Он не дезертир. Он погиб. Здесь, в горах. В шестьдесят восьмом году.

Молчание. Долгое, тяжелое, давящее.

— Ты пьян? Нет. Тогда ты сошел с ума. Пашка сбежал. Из части сбежал. Документы секретные украл. Его искали везде, но не нашли. Дезертир он, и точка.

— Нет, папа, он не сбежал. Я видел тело. Видел его дневник. Он сам все написал. Они застряли в бункере. Дверь заклинило. Умерли от голода и холода.

Снова молчание. Потом тихо, надломленно, с надеждой и страхом:

— Ты… ты уверен?