Альпинист заметил железную дверь в скале, а когда открыл — чуть не свалился от увиденного

— Уверен. Приезжай. Сам все увидишь.

Отец прилетел через два дня. Артём встретил его в Ивано-Франковске, в аэропорту. Восьмидесятилетний старик с трудом вышел из самолета. Сгорбленный, совсем седой, опирающийся на палочку. Глаза красные, воспаленные, будто он не спал несколько ночей. Обнялись молча, крепко.

— Где он? — спросил отец сразу.

— В горах. Далеко. Туда ты не дойдешь. Высоко. Опасно для тебя.

— Тогда расскажи. Всё расскажи.

Они сидели в номере гостиницы до глубокой ночи. Артём рассказывал про дверь в скале, про бункер, про тела мумий. Про найденный дневник. Читал вслух, страница за страницей, каждое слово.

Отец слушал. Неподвижно, словно окаменел. Только руки его дрожали. Мелко, непрерывно. Когда Артём закончил читать, повисло молчание. Долгое, страшное молчание.

— Пятьдесят шесть лет, — сказал отец наконец, и голос его сорвался. — Пятьдесят шесть лет я считал его предателем.

— Ты не знал правды.

— Должен был искать, должен был проверять! А я… — голос окончательно сломался. — Я поверил. Поверил им, этим сволочам в погонах. Они сказали — дезертир. И я поверил.

— Кто сказал?

— Особисты. Приходили к родителям в шестьдесят девятом году. Сказали официально: Павел дезертировал из части. Украл секретные документы. Сбежал. Объявлен во всесоюзный розыск.

— Но это была неправда.

— Теперь знаю.

— А тогда…

Отец покачал головой, глядя в пустоту.

— Мне было двадцать четыре года. Пашке двадцать один. Он был лучшим. Лучшим из нас двоих. Отличник, спортсмен, комсомольский активист. Мечтал о космосе, о небе. Хотел стать летчиком-испытателем.

— Что случилось потом?

— Призвали. В шестьдесят седьмом, сразу после института. Попал в войска ПВО, на какой-то секретный объект. Где именно — не говорил, нельзя было. Писал редко. Звонил еще реже. А потом… пропал. Совсем перестал выходить на связь.

— И…

— Особисты пришли через полгода после исчезновения. Сказали — дезертир. Показали какие-то бумаги с печатями. Заставили подписать о неразглашении. Мол, если объявится — немедленно сообщить в органы. Родители… Мать слегла тогда, не вставала. Отец запил. Впервые в жизни так запил.

— А ты?

Отец низко опустил голову.

— А я… возненавидел. Родного брата возненавидел. За то, что опозорил семью. За то, что сломал родителям жизнь под старость лет. За то, что заставил меня стыдиться своей фамилии.

— Папа!

— Всю жизнь, Артём. Всю жизнь я нес это в себе. Скрывал от друзей, от коллег по работе. Женился поздно. Все боялся, что узнают. Тебя назвал не в честь брата, хотя очень хотел. Выбрал другое имя, чтобы ничего не напоминало. Я не знал правды. Не хотел, чтобы ты знал. Хотел защитить тебя от этого позора, от клейма.

Он поднял глаза, мокрые, полные боли.

— А он всё это время лежал там, в горе. Ждал помощи, которая так и не пришла. Ждал меня целый месяц и умер в одиночестве.

Ночью отец не спал. Артём слышал через стенку: он ходил по номеру, шаркал тапками. Потом плакал. Тихо, глухо, как умеют плакать только старики, прожившие жизнь.

Утром они сели завтракать. Отец выглядел страшно: осунувшийся, постаревший за одну ночь лет на десять.

— Нужно узнать, — твердо сказал он. — Что именно случилось. Почему не пришли за ними?

— Я думал об этом.

— И?

— Официальная версия — Пашка дезертировал. Значит, кто-то специально ее создал. Кто-то знал правду и намеренно скрыл ее.

— Зачем?

— Не знаю, но я узнаю.

Следующие дни превратились в бесконечные поиски. Артём начал с очевидного. Военные архивы, официальные запросы, справки. Бюрократия была бесконечной и изматывающей.

— Объект 17-У? — переспрашивал чиновник в военкомате, протирая очки. — Нет таких данных в реестре.

— Личное дело Бондаренко Павла Алексеевича?

— Секретно, доступ только по специальному разрешению прокуратуры.

— Как получить разрешение?

— Никак. Гриф секретности до сих пор не снят.

Тупик. Везде глухой тупик.

Артём попробовал зайти с другой стороны. Нашел старых геологов, работавших в Карпатах в шестидесятых годах. Расспрашивал осторожно, намеками.

— Военные объекты? — переспрашивал один восьмидесятилетний дед, дымя трубкой. — Были. Много чего было. Строили прямо в скалах, под землей. Мы туда не совались. Знали — нельзя, режимная зона.

— А в шестьдесят восьмом ничего странного не случалось? Аварии? Происшествия?

Дед задумался, пожевал губами.

— Было что-то. Осенью, кажется, в октябре. Вертолеты летали низко, военные бегали, оцепление ставили. Говорили местным — учения идут. Но мы не верили.

— Почему?