Альпинист заметил железную дверь в скале, а когда открыл — чуть не свалился от увиденного
— Не я один. Сверху. Из Москвы приходили негласные указания. Столько-то процентов бюджета перевести на «специальные нужды». Мы выполняли. Не выполнишь — снимут с должности, посадят.
— И что вы делали?
— Экономили на всем. На материалах, на дорогом оборудовании. Бетон разбавляли песком. Арматуру укладывали реже нормы. Генераторы ставили старые, списанные из других частей. Объект строился только на бумаге. В реальности — он разваливался.
Отец слушал молча, до белизны сжав кулаки.
— К 68-му году, — продолжал Кравчук, — объект был готов от силы на 30%, а по документам проходил как готовый на 90%. Разница — миллионы рублей. Украденных миллионов.
— И тогда назначили проверку?
— Да, из Москвы, из Генштаба. Настоящую инспекцию с полным доступом к объекту. Раньше присылали бумажных крыс, которых можно было купить или напоить. Теперь ехали настоящие ревизоры.
— Вы испугались?
Кравчук посмотрел на него. Прямо. Холодно.
— Испугался ли я? Нет. Я точно знал, что будет. Трибунал. Расстрел. За хищение в особо крупных размерах, за вредительство обороноспособности. Тогда с такими не церемонились.
— И решили уничтожить объект?
— Не я один решил. Сверху приказали. Те самые покровители из Москвы, которые брали деньги. Они боялись разоблачения ещё больше, чем я.
— Как уничтожить?
— Авария. Взрыв дизельного генератора. Пожар. Объект списать как аварийный и повреждённый, срочно законсервировать. Всю документацию уничтожить. Концы в воду.
Артём слушал и чувствовал, как внутри закипает глухая злость.
— А люди? — спросил он. — Двадцать человек на объекте. Что с ними?
— Людей нужно было эвакуировать. В ночь на 12 октября объявили учебную тревогу. Все вышли, погрузились в машины.
— Все?
Кравчук помолчал.
— Почти все. Трое остались внутри.
— Почему?
— Потому что они знали слишком много.
Тишина. Тяжёлая, звенящая тишина в богатом доме.
— Бондаренко, Коваленко, Литвин, — перечислил Кравчук, — инженеры, техники. Они обслуживали эти генераторы. Знали истинное техническое состояние объекта. Знали, что всё гнилое, что всё разваливается.
— Они могли рассказать?
— Могли. Они и собирались. Бондаренко, ваш брат, написал рапорт. Хотел отправить его в Москву, в инспекцию. Жаловаться на состояние объекта, на тотальное воровство.
Отец дернулся, будто от физического удара.
— Пашка хотел… донести?
— Не донести — исправить. Он был идеалист. Верил в советскую систему, в справедливость. Думал, напишет рапорт, и всё изменится к лучшему.
— А вы узнали об этом?
— Узнал. Мой особист доложил. Рапорт перехватили и уничтожили.
— И решили избавиться от них?
Кравчук молчал, смотрел в пол, не поднимая глаз.
— Мне приказали, — сказал он наконец тихо. — Сверху. «Проблему решить радикально». Так и сказали. Решить.
— Как? Дверь?
— Главный вход в бункер оборудован механическим запором. Изнутри его не открыть, если заблокировать штурвал снаружи.
— Вы заперли их?
— Не я лично. Приказал майор Гузенко, мой заместитель. Он заблокировал дверь перед самой эвакуацией. Бондаренко, Коваленко и Литвин остались внутри.
— А потом взорвали генератор?
— Да. Взрыв повредил электрику. Связь обрубило. Они оказались в каменной ловушке.
Артём смотрел на старика и не видел перед собой человека. Видел чудовище.
— Вы знали, что они живы?
— Знали. Что они умирают там.
— И ничего не сделали. Почему?
Кравчук поднял глаза.
— Потому что я боялся. Боялся за себя, за свою семью. У меня жена была, маленькая дочь. Если бы меня расстреляли, что стало бы с ними? В те годы семьи «врагов народа» и расхитителей не жалели.
— И вы выбрали себя?
— Выбрал. Каждый божий день пятьдесят шесть лет жалею об этом. Но тогда я выбрал себя.
Отец встал. Подошёл к Кравчуку. Медленно. Тяжело переставляя ноги. Навис над его креслом.
— Мой брат, — сказал он, — умирал целый месяц. В темноте. В холоде. Писал дневник до последнего дня. Просил передать семье, что он не виноват.
Кравчук молчал.
— Вы украли его жизнь. Украли его честь. Сделали дезертиром. Предателем. Наша семья пятьдесят шесть лет несла этот незаслуженный позор.
— Знаю.
— Знаете? — Отец наклонился ближе. — Знаете, каково это? Жить с таким клеймом. Стыдиться брата, которого люблю.
— Знаю, — повторил Кравчук. — Я тоже жил с другим клеймом. С клеймом убийцы.
— Вы это заслужили.
— Заслужил. Спорить не буду.
Тишина. Отец стоял над немощным стариком, сжав кулаки. Тяжело дыша. Артём думал: сейчас ударит. Убьёт, может быть. Восемьдесят лет, но гнев придает силы. Но отец отступил. Сел обратно на стул. Закрыл лицо руками.
— Зачем вы рассказали все это? — спросил Артём. — Могли промолчать, отпереться. Доказательств прямых нет.
— Мог, — согласился Кравчук. — Но устал. Пятьдесят шесть лет. Носить это в себе. Каждую ночь видеть их лица. Слышать, как они стучат в ту дверь.
— Совесть замучила?
