Богач брезгливо выбросил старое детское одеяло из джипа. Сюрприз, который нашла молодая вдова под подкладкой

— спросил он. — Марина, Марина Владимировна.

— Игорь Павлович, — представился он и протянул руку. Они пожали друг другу руки. — Марина, вы можете еще раз так сделать?

— Я буду складывать вещи в пакеты, оставлять их рядом с контейнером, а вы забираете и относите в детский дом, если вам несложно. — Я заплачу вам за это: за бензин, за время. — Нет, что вы, — замахала руками Марина.

— Не надо платить, я сделаю это с радостью. — Это правильно, это то, что нужно сделать. — Тогда спасибо, вот мой номер телефона.

Он достал визитку и протянул ей. — Если что-то нужно будет, звоните или пишите. — Я буду оставлять пакеты по понедельникам и четвергам вечером, после семи, если вам удобно.

Так началось их странное, молчаливое сотрудничество. Каждые два-три дня, по понедельникам и четвергам, Игорь Павлович оставлял большие пакеты рядом с контейнером. Марина забирала их и относила в детский дом.

Это были игрушки, одежда разных размеров от новорожденных до года, постельное белье, полотенца и даже детская мебель. Среди мебели оказались кроватка белого цвета с резными балясинами, пеленальный столик, стульчик для кормления итальянской фирмы, развивающий коврик и шезлонг-качалка. Это были вещи на многие сотни тысяч.

Вера Ивановна, директор детского дома, была в настоящем восторге. — Марина, милая, это просто чудо какое-то! — Откуда у вас все это?

— Мы никогда не получали таких дорогих вещей! — Наши детки теперь одеты лучше, чем в иных благополучных семьях! — Это от человека, который хочет помочь анонимно.

— Он не хочет, чтобы его знали. — Он просто просит дать этим вещам вторую жизнь. Однажды вечером, холодным ноябрьским днем, когда Марина в очередной раз подходила забирать пакеты, к ней подошла женщина.

Она была худой, бледной, с потухшими глазами, одета в черное пальто и повязана черным платком. Ее лицо выглядело осунувшимся, а губы были бескровными. — Вы берете вещи моей дочери? — спросила она тихо, почти шепотом.

Марина испугалась и замерла на месте. — Я… да, ваш муж знает об этом. — Я отношу их в детский дом, детям-сиротам, простите, если…

— Знаю, — перебила женщина. — Он мне сказал неделю назад. — Я долго злилась на него.

— Думала, если я не могу одеть свою дочь, пусть никто не одевает чужих детей в ее вещи. — Мне казалось, что это несправедливо, что мир жесток. — Моя Софийка мертва, а другие дети живы, и это неправильно.

Она замолчала, сжала губы, и из ее глаз потекли слезы. — Но потом, — продолжала она, вытирая лицо рукой, — я поняла, что это безумие. — Я осознала, что схожу с ума, и что своей злобой я оскорбляю память моей девочки.

— Она была ангелом, была светлой, и она не хотела бы, чтобы я ненавидела весь мир. — Я поняла, что эти вещи могут принести кому-то радость, тепло, утешение, даже если моей девочки нет. — И это… это правильно.

Она протянула Марине большой сверток, завернутый в белую ткань. — Это последнее, что я приготовила для нее, крестильное платье. — Я шила его сама всю беременность.

— Каждый вечер сидела с иголкой, вышивала, вязала кружево. — Мечтала, как буду крестить свою дочку, как она будет в этом платье, как мы будем ее фотографировать. — Но она не успела его надеть, так как умерла за день до назначенного крещения.

Марина осторожно взяла сверток и развернула его. Внутри лежало белоснежное кружевное платье с жемчужинами и тончайшей вышивкой в виде голубок, ангелочков и розочек. Это была настоящая ручная работа, где каждый стежок сделан с любовью и надеждой.

— Я не могу это взять, — прошептала Марина, чувствуя, что задыхается от слез. — Это слишком личное. — Вы ведь делали это для нее?