Богач годами носил цветы на могилу жены, пока случайная нищая не открыла ему глаза 

— Мне Елену, — сказал Виктор, сам не узнавая своего голоса. — Елену Гремячину.

Пауза. Глаз исчез. Послышался шепот. Потом женский вскрик. И снова тишина. Дверь распахнулась. На пороге стояла его жена.

Живая, здоровая, в шелковом халате, который он никогда раньше не видел. За ее спиной маячил молодой мужчина лет тридцати пяти, накачанный, в майке, с мокрыми после душа волосами.

— Витя! — прошептала Лена, и ее лицо стало цвета кефира.

Виктор молчал. Смотрел на нее, на халат, на квартиру за ее спиной — дешевую, оклеенную обоями в цветочек, с продавленным диваном и телевизором на табуретке. Смотрел и не мог понять, как она здесь оказалась.

Его Лена, которая морщилась от одного вида плебейской мебели, которая требовала ремонта в их загородном доме каждые два года, потому что: «Устарело, Витя, так уже никто не живет».

— Могу объяснить, — начала она.

— Не надо, — сказал он. Развернулся и пошел вниз по лестнице.

— Витя, подожди, это не то, что ты думаешь!

Он не обернулся.

В машине он просидел полчаса, не заводя мотор. Просто сидел и смотрел на темные окна квартиры на четвертом этаже. Потом достал телефон и набрал номер Инны.

— Папочка, что-то случилось? — голос встревоженный и сонный.

— Ничего, детка, спи. Просто хотел услышать твой голос.

— Ты меня пугаешь.

— Все хорошо, правда. Спокойной ночи.

Он повесил трубку и понял, что не позвонит ей больше никогда, потому что все встало на свои места. Инна ведь занималась похоронами. Она договаривалась с моргом, с кладбищем, с ритуальным агентством, и она настояла на закрытом гробе. «Мама бы не хотела, чтобы ее видели такой». Она убедила его не ездить на опознание. «Зачем тебе это, папа?