Больше, чем руины: история о том, что на самом деле скрывалось за дверью дома, подаренного мужчине
Спицы мелькали в её руках, создавая какой-то кривой несуразный узор. Но она была полностью поглощена этим занятием. Ты где был, сынок? спросила она, не поднимая головы.
По делам ходил, мама? ответил он. И слово «мама» сорвалось с его губ так легко и естественно, что он сам удивился. Он сложил инструменты у печи, взял топор и вышел во двор.
Нужно было наколоть дров. Работа согревала, прогоняла дурные мысли. С каждым ударом топора он чувствовал, как уходит злость на Вадима, уходит отчаяние, уходит жалость к себе.
Оставалась только простая, ясная цель – сделать этот дом тёплым и безопасным. Для себя. И для женщины, которая назвала его сыном.
Дни потекли медленно, размеренно, подчиняясь древнему ритму деревенской жизни. Подъём с первыми петухами, растопка печи, нехитрый завтрак, а потом работа. Григорий с головой ушёл в ремонт дома.
Он перекрыл крышу, используя старый шифер, который нашёл за сыроём, вставил новые стёкла в окна, законопотил щели в стенах мхом. Руки, отвыкшие от физического труда, сначала болели и покрывались мозолями, но постепенно привыкли. Он чувствовал здоровую усталость в конце дня, и это было приятное чувство, давно забытое за годы сидения в офисном кресле.
Анна Петровна наблюдала за его работой с тихой радостью. Она сидела на лавочке у дома, закутавшись в тёплую шаль и давала советы. Тут, сынок, поклю получше забей.
Отсюда зимой всегда надуло. А крыльцо-то, крыльцо-то как хорошо сделал. Крепкое, надёжное.
Батюшка твой тоже на все руки мастер был. Всё сам в доме делал. Её память была как лоскутное одеяло.
Яркие, чёткие воспоминания о прошлом перемежались с провалами и путаницей в настоящем. Она могла подробно рассказать о том, как они с мужем строили этот дом, но забывала, что ела на завтрак. Чаще всего её рассказы возвращались к детству Вадима.
«А помнишь, как вы с Гришей плод строили?» – спросила она однажды вечером, когда они сидели у тёплой печи. «Нашли старые доски, верёвками их связали, хотели по реке до самого города доплыть. А плод-то ваш на первом же перекате и развалился.
Вылезли вы из воды, мокрые, грязные, как два чертёнка. Я вас тогда крапивой отходила, чтоб не лазили куда не следует». А потом пирогами кормила.
Григорий слушал, и сердце его сжималось. Он помнил этот день. Ему было 10, они с Вадимом были неразлучны.
Вадим заводила генератор идей. Григорий – исполнитель, более спокойный и рассудительный. Они были как два полюса одного магнита, дополняя друг друга.
И тётя Аня, мама Вадима, всегда была к нему добра. Любила его, как родного. Как же так получилось, что эта светлая дружба превратилась в пепел предательства? «Гриш-то твой хороший был мальчик», – продолжала Анна Петровна, словно читая его мысли.
«Умненький, серьёзный. Всё книжки читал. Ты, Вадюша, его береги.
Дружба, она дороже денег. Отец твой всегда так говорил». Иногда к ней возвращалась ясность.
В такие моменты она смотрела на Григория долгим, изучающим взглядом, и в её глазах появлялось сомнение. «Ты какой-то другой стал», – говорила она. «Не такой, как в письмах».
«Каких письмах?», – настораживался Григорий. Ну как же, – удивлялась она. «Ты же пишешь мне каждую неделю.
Рассказываешь, как у тебя дела, как работа. Вот, вчера только почтальон принёс. Она доставала из комода пожелтевший конверт и протягивала ему.
Григорий брал письмо, делал вид, что читает. Письма были написаны одним и тем же почерком, крупным, с детскими завитушками. В них простыми словами рассказывалось о вымышленных успехах Вадима в городе.
Кто писал эти письма? Ольга Сергеевна, чтобы поддержать старуху? Или кто-то другой? Это тайно добавляло ещё один штрих к абсурдности его положения. Он читал вслух фальшивые письма от настоящего сына своей фальшивой матери. И она слушала, счастливо улыбаясь.
Однажды, разбирая хлам на чердаке, Григорий наткнулся на старый деревянный сундук. Он был не заперт. Внутри, переложенный нафталином, лежали детские вещи – крошечные распашонки, пинетки, выцветший чепчик.
А на самом дне – фотоальбом в бархатном переплёте. Григорий спустился с ним в комнату. «Ой, нашёл!» – обрадовалась Анна Петровна, увидев альбом.
«Я уж и забыла, куда его спрятала. Давай посмотрим». Они сели рядом, и она начала перелистывать плотные картонные страницы.
Вот она. Молодая, красивая, с мужем, крепким мужчиной с усами. Вот маленький Вадим на руках у отца.
А вот… вот фотография, от которой у Григория перехватило дыхание. Два мальчика, лет семи, сидят в обнимку на берегу реки. Один – темноволосый, улыбающийся во весь рот.
Другой – светловолосый, серьёзный. Вадим и он. Гриша.
Он совсем забыл про этот снимок. «Не разлей вода, были!» – вздохнула Анна Петровна, проводя пальцем по фотографии. «Всё вместе.
В школу, из школы, на речку, в лес. Я уж думала, породнитесь, когда вырастите. Бизнес вот общий затеяли.
Молодец ты, Вадюша, что не бросил друга. Помогаешь ему, поди?» Григорий молчал. Что он мог сказать? Что этот улыбающийся мальчик, его лучший друг, вырос и хладнокровно вонзил ему нож в спину.
Он быстро перелеснул страницу. Но образ двух мальчишек, двух братьев, по духу, ещё долго стоял у него перед глазами. Как? В какой момент всё пошло не так? Когда в их дружбу проникла эта червоточина зависти, жадности, которая в итоге съела всё.
Он начал вспоминать. Первые звоночки. Когда они открыли фирму, Вадим настоял, чтобы все финансовые потоки были под его контролем.
«Ты гений, ты придумывай». «А я практик, я буду считать деньги», – говорил он. И Григорий соглашался.
Ему была неинтересна бухгалтерия, его увлекали чертежи, расчёты, создание чего-то нового. Потом были странные сделки, которые Вадим проворачивал в тайне от него. Когда Григорий спрашивал, тот отшучивался.
«Коммерческая тайна, дружище. Меньше знаешь – крепче спишь». И он снова верил.
Слепо, глупо, как может верить только человек, для которого дружба – не пустое слово. Развязка была быстрой и жестокой. Аудиторская проверка, недостача огромной суммы, документы с поддельной подписью Григория, и Вадим, разводящий руками.
«Прости, друг, я пытался тебя прикрыть, но против фактов не попрёшь». Суд был формальностью. «Ты злишься на него, да?» Тихий голос Анны Петровны вырвал его из воспоминаний.
Она смотрела на него с неожиданным пониманием. На Гришу. За то, что он «не такой успешный, как ты».
«Что?» – не понял Григорий. «Ты не думай, я хоть и старая, а кое-что соображаю. В письмах-то твоих всё про себя пишешь.
Про свои дела. А про Гришу – ни слова. Будто и нет его.
Нехорошо это, Вадюша. Нельзя друзей забывать, когда на вершину заберёшься». Григорий замер.
Она в своём спутанном сознании разыгрывала какой-то свой сценарий, где он, Вадим, был успешным, а он, Григорий – неудачником, которого нужно пожалеть. Ирония судьбы была настолько злой, что ему захотелось рассмеяться. «Я не забыл», сказал он глухо.
«Я помню». В тот вечер, когда Анна Петровна уже спала, он долго сидел у печи, глядя на огонь. Образ двух мальчишек на фотографии не давал ему покоя.
Что-то было не так. Не только в предательстве Вадима. В чём-то ещё.
В какой-то детали, которую он упустил, которую его память отчаянно пыталась скрыть. Он чувствовал, что разгадка где-то рядом, в этих старых стенах, в рассказах полубезумной старухи. В его собственных запертых на семь замков воспоминаниях.
И от этой разгадки зависело не только его будущее, но и его прошлое. Октябрь сменился ноябрём, принеся с собой затяжные, холодные дожди. Деревня погрузилась в серую, вязкую тоску…
