Бумеранг вернулся быстро: сын оскорбил пожилого отца, но финал удивил всех

— Я погорячился, — сказал Андрей, и его голос дрогнул. — Был неправ, признаю. Но это же не повод рушить всё, что мы строили столько лет. Папа, я прошу тебя, дай мне ещё один шанс. Я изменюсь, обещаю.

Николай Иванович молчал, глядя на сына, и в этом молчании было что-то тяжёлое и неподъёмное, как камень на дне реки. Он вспоминал все те разы, когда Андрей обещал измениться. Обещал после того, как впервые накричал на него при посторонних. Обещал после того, как забыл о его дне рождения три года подряд. Обещал после того, как назвал его обузой в разговоре с Мариной, думая, что отец не слышит.

— Сколько раз ты просил у меня шансов, сынок, — произнёс Николай Иванович наконец. — Сколько раз обещал измениться. Я сбился со счёта. И каждый раз я верил тебе, потому что хотел верить. Потому что ты — мой сын, моя кровь, и я любил тебя больше всего на свете. — Он встал с кровати и подошёл к сыну, остановившись в шаге от него. Они стояли друг напротив друга, отец и сын, и между ними лежала пропасть в пятнадцать лет невысказанных обид и непролитых слёз. — Но сегодня ты перешёл черту, — продолжил Николай Иванович. — Не потому что ударил. Удар — это просто следствие. А потому что я увидел в твоих глазах презрение. Настоящее глубокое презрение к человеку, который дал тебе жизнь, и я понял, что все эти годы обманывал сам себя.

— Папа, — прошептал Андрей, и его глаза заблестели от непролитых слёз. — Папа, пожалуйста.

Марина вышла вперёд, оттесняя мужа плечом. Её лицо исказилось гримасой, в которой страх мешался с яростью, и голос звенел от едва сдерживаемой истерики.

— Вы не имеете права! — выпалила она. — Мы пятнадцать лет ухаживали за вами, терпели ваши болезни, ваше нытьё, ваше постоянное присутствие в нашем доме. Мы заслужили эту квартиру. Вы нам должны.

Нотариус Семёнова подняла бровь, но промолчала. Её помощник отступил на шаг, словно пытаясь стать незаметным. Николай Иванович повернулся к невестке, и на его лице появилось выражение, которого она никогда раньше не видела. Это было не презрение и не злость. Это было что-то похожее на жалость.

— Ухаживали за мной, — повторил он. — Марина, за пятнадцать лет ты ни разу не принесла мне стакан воды, когда я болел. Ни разу не спросила, как я себя чувствую. Ни разу не сказала доброго слова. Ты курила в моём присутствии, зная, что у меня астма. Ты называла меня вонючим стариком за моей спиной. Ты обсуждала с подругами, когда я наконец умру и освобожу вам комнату.

Марина открыла рот, чтобы возразить, но Николай Иванович поднял руку, останавливая её.

— Я всё слышал, — сказал он. — Стены в этой квартире тонкие, а мой слух ещё достаточно хорош. Я слышал каждое слово, которое ты говорила обо мне. И я молчал, потому что надеялся, что это пройдёт. Что ты привыкнешь ко мне, примешь меня как часть семьи. Но ты не приняла. И никогда не примешь.

Марина побагровела от унижения и ярости. Она повернулась к мужу, ища поддержки, но Андрей стоял с опущенной головой и молчал.

— Андрей, — прошипела она, — скажи что-нибудь. Это твой отец. Поговори с ним.

Андрей поднял голову и посмотрел на жену, и в его глазах мелькнуло что-то странное, какое-то новое понимание, которого раньше не было.

— А что ты хочешь, чтобы я сказал? — спросил он тихо. — Что он не прав? Но он прав, Марина. Он прав во всём.

Он повернулся к отцу.

— Я не знал, что ты всё слышишь, — сказал он. — Не знал, что ты знаешь о наших разговорах. Думал, ты спишь в своей комнате и ничего не понимаешь.

— Думал? — он замолчал, не в силах продолжать.

Николай Иванович кивнул.

— Ты думал, что я выживший из ума старик, который ничего не соображает?

— Я знаю…

— Ты не первый год так думаешь. Это тоже больно, сынок. Очень больно.

Нотариус Семёнова деликатно кашлянула.

— Николай Иванович, — сказала она мягко. — Если вы хотите сделать перерыв?

— Нет, — ответил он твёрдо. — Никаких перерывов. Давайте продолжим.

Он вернулся к кровати и сел, беря в руки первый документ. Его глаза пробежали по тексту, проверяя каждую строчку, каждую цифру, каждое слово. Потом он взял ручку и поставил подпись внизу страницы. Чётко, уверенно, без колебаний.

Марина вскрикнула, словно эта подпись причинила ей физическую боль.

— Нет. Вы не можете. Это наш дом.

Она бросилась к кровати, пытаясь выхватить документ из рук свёкра, но помощник нотариуса оказался быстрее. Он перехватил её руку и мягко, но твёрдо оттеснил от кровати.

— Прошу вас, успокойтесь, — сказал он. — Любое физическое воздействие на участников сделки может быть расценено как давление и повлечёт за собой юридические последствия.

Марина вырвала руку и отступила назад, тяжело дыша. Её глаза метали молнии, но она молчала, понимая, что проиграла.

Николай Иванович подписал второй документ, потом третий. Нотариус Семёнова заверяла каждую подпись своей печатью, и этот звук – глухой стук печати о бумагу – звучал в тишине комнаты как удары молота. Андрей стоял неподвижно и смотрел, как его отец подписывает документы, которые лишали его дома, денег, будущего. Он понимал, что должен что-то сделать, что-то сказать, как-то остановить это безумие, но не мог пошевелиться. Его ноги приросли к полу, а язык прилип к нёбу. Он мог только смотреть, как рушится его жизнь.

— Последний документ, — произнесла нотариус, кладя перед Николаем Ивановичем ещё один лист бумаги. — Распоряжение о смене адреса регистрации. С этого момента вы будете зарегистрированы по адресу улица Центральная, дом 8, квартира 42.

Николай Иванович подписал и этот документ.

— Вот и всё, — сказал он, откладывая ручку. — Готово.

Он встал с кровати и посмотрел на сына и невестку. Они стояли рядом, но между ними, казалось, пролегла трещина. Марина смотрела на мужа с обвинением, словно это он был виноват в происходящем. Андрей смотрел в пол, не в силах поднять глаза.

— У вас 30 дней, — сказал Николай Иванович. — Найдите себе жильё и съезжайте, покупатель готов подождать.

— Папа, — прошептал Андрей. — Куда нам идти?