Бумеранг вернулся быстро: сын оскорбил пожилого отца, но финал удивил всех

У нас нет денег на аренду, нет накоплений. Мы не сможем. — Его голос сорвался, и он замолчал.

Николай Иванович смотрел на него, и в его сердце шевельнулось что-то похожее на жалость. Это всё ещё был его сын, его мальчик, которого он качал на руках, которому пел колыбельные и которого учил ездить на велосипеде. Но этот мальчик давно вырос и стал чужим человеком.

— Ты взрослый мужчина, Андрей, — сказал он наконец. — Тебе 42 года, пора научиться решать свои проблемы самому. Я делал это за тебя слишком долго.

Он повернулся к нотариусу.

— Спасибо, Елена Викторовна, я ценю вашу помощь.

Нотариус Семёнова собрала документы в папку и встала.

— Всегда к вашим услугам, Николай Иванович. Если понадобится что-то ещё, вы знаете, как меня найти.

Она направилась к двери, её помощник следовал за ней. Но на пороге комнаты она остановилась и обернулась.

— Николай Иванович, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Вы приняли правильное решение, не сомневайтесь в нём.

Николай Иванович кивнул, и нотариус вышла. Её шаги простучали по коридору, хлопнула входная дверь, и квартира погрузилась в тишину.

Марина первая обрела дар речи. Она повернулась к мужу, её лицо было искажено гневом.

— Это всё из-за тебя, — прошипела она, — из-за твоей идиотской выходки на кухне. Если бы ты не ударил его, ничего этого не случилось бы. Мы потеряли всё из-за тебя.

Андрей поднял голову и посмотрел на жену, и в его глазах было что-то новое, какая-то горькая ясность.

— Из-за меня, — повторил он медленно, — да, наверное, из-за меня. Но ты ведь тоже смеялась, Марина. Ты сказала, что давно пора было его поставить на место. Ты радовалась, когда я ударил своего отца.

Марина открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Она стояла посреди комнаты, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег.

Николай Иванович наблюдал за ними, и на его лице было странное выражение, смесь печали и облегчения. Он наконец видел своего сына таким, какой он есть на самом деле. Слабым человеком, который позволил жене управлять собой. Трусом, который не смог защитить собственного отца. Но всё-таки человеком, в котором ещё осталась совесть.

— Андрей, — сказал Николай Иванович, и его голос звучал мягче, чем раньше. — Я не делаю это из мести. Я делаю это, потому что у меня нет выбора. Если я останусь здесь, ты продолжишь относиться ко мне так же. Ты будешь кричать на меня, оскорблять меня. Может быть, снова ударишь. И однажды моё сердце не выдержит. — Он сделал паузу и посмотрел сыну в глаза. — Я хочу жить, сынок. Мне 68 лет, но я ещё не готов умирать. И чтобы жить, я должен уйти от вас. Это единственный способ.

Андрей слушал его слова, и что-то менялось в его лице. Злость и обида медленно уступали место пониманию — тяжёлому и болезненному.

— Ты правда думаешь, что я мог бы снова тебя ударить? — спросил он тихо.

Николай Иванович не ответил, его молчание было красноречивее любых слов.

Марина фыркнула презрительно.

— Хватит этого цирка, — сказала она. — Андрей, пойдём. Нечего тут унижаться перед этим старым маразматиком. Он ещё пожалеет о том, что сделал.

Она повернулась и вышла из комнаты, громко топая каблуками. Через секунду из спальни донёсся грохот. Она что-то швырнула об стену.

Андрей не двинулся с места. Он стоял и смотрел на отца, и в его глазах блестели слёзы.

— Папа, — сказал он дрожащим голосом. — Я знаю, что не заслуживаю прощения, знаю, что вел себя как последняя скотина все эти годы. Но я хочу, чтобы ты знал: я любил тебя. По-своему, криво, неправильно, но любил. Просто не умел это показать.

Николай Иванович долго смотрел на сына. Потом медленно подошёл к нему и положил руку ему на плечо.

— Я знаю, сынок, — сказал он тихо. — Я тоже тебя люблю. Именно поэтому это так больно.

Они стояли так несколько секунд, отец и сын, соединённые прикосновением и разделённые пропастью. Потом Николай Иванович убрал руку и отступил назад.

— Тебе нужно принять решение, Андрей, — сказал он. — Какую жизнь ты хочешь? С кем ты хочешь её прожить? Я не буду говорить тебе, что делать, ты взрослый человек. Но подумай хорошенько. То, что случилось сегодня, может стать для тебя поворотным моментом. Или может ничего не изменить. Выбор за тобой.

Андрей кивнул, не в силах говорить. Он повернулся и медленно вышел из комнаты, оставив отца одного.

Николай Иванович подошёл к окну и посмотрел на вечерний двор. Фонари уже зажглись, и их жёлтый свет отражался в лужах на асфальте. Он чувствовал себя странно опустошённым, словно из него выпустили воздух. Всё, что он держал внутри пятнадцать лет, наконец вырвалось наружу, и теперь он не знал, что делать с этой пустотой.

На тумбочке лежала визитка врача скорой помощи. Зоя Михайловна Веретенникова. Николай Иванович взял её в руки и долго смотрел на чёткие буквы имени. Потом достал телефон и набрал номер.

Утро следующего дня выдалось холодным и ясным, словно природа решила дать Николаю Ивановичу знак, что он принял правильное решение. Солнце заливало его маленькую комнату золотистым светом, и пылинки танцевали в воздухе, как крошечные балерины на невидимой сцене. Он проснулся рано, ещё до шести часов, и долго лежал в кровати, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине квартиры. За стеной было тихо. Обычно в это время Марина уже гремела посудой на кухне и громко разговаривала по телефону с подругами, не заботясь о том, что кому-то её голос мешает спать. Но сегодня не было ни звука, словно квартира вымерла, словно события вчерашнего дня высосали из неё всю жизнь.

Николай Иванович медленно поднялся с кровати, преодолевая лёгкое головокружение, которое всё ещё напоминало о вчерашнем сердечном приступе. Врач говорила, что ему нужен покой, что нельзя волноваться и нервничать. Но он знал, что сегодня будет самый трудный день в его жизни. День, когда он переступит порог этой квартиры в последний раз.

Он достал из шкафа старый чемодан, тот самый, с которым они с Людмилой ездили в свадебное путешествие сорок пять лет назад. Чемодан был потёртым и выцветшим, но всё ещё крепким, как и сам Николай Иванович, который пережил столько всего и всё ещё стоял на ногах. Он открыл его и начал складывать вещи, тщательно отбирая то, что хотел взять с собой в новую жизнь. Первым делом он снял со стены фотографию Людмилы и аккуратно завернул её в мягкий свитер, чтобы не разбилась при перевозке. Людмила смотрела на него с фотографии своими добрыми глазами, и ему показалось, что она одобрительно кивает, словно говоря: «Наконец-то ты решился! Наконец-то ты делаешь то, что должен был сделать много лет назад!» Потом он сложил несколько рубашек, брюки, тёплый свитер, который связала ему Людмила незадолго до смерти. Этот свитер он надевал только в особые дни, когда хотел почувствовать её присутствие рядом. Сегодня был именно такой день. На дно чемодана он положил книгу «Томик стихов», которую читал ему отец, когда он был маленьким мальчиком. Эта книга переходила из поколения в поколение в их семье, и Николай Иванович когда-то мечтал передать её своему сыну, а тот — своему. Но теперь он понимал, что этой мечте не суждено сбыться, что цепочка прервалась где-то по дороге, и виноват в этом не только Андрей.

Он собирал вещи медленно, не торопясь, словно совершал какой-то важный ритуал. Каждая вещь, которую он брал в руки, была связана с воспоминаниями, с людьми, с событиями, которые сделали его тем, кем он стал. И он прощался с ними одним за другим, складывая их в чемодан или оставляя на полках шкафа.

Когда чемодан был собран, Николай Иванович сел на кровать и достал телефон. Вчера вечером он позвонил Зое Михайловне, врачу скорой помощи, которая оставила ему свою визитку. Разговор получился долгим и неожиданно тёплым, словно они знали друг друга много лет. Она рассказала ему, что овдовела три года назад, что её муж умер от рака, что она до сих пор не может привыкнуть к пустоте в своей квартире. А он рассказал ей про Людмилу, про сына, про 15 лет одиночества среди людей, которые должны были быть его семьёй. Они договорились встретиться сегодня утром. Зоя Михайловна вызвалась помочь ему с переездом, сказала, что у неё как раз выходной и что она будет рада провести его с пользой. И Николай Иванович согласился, хотя обычно не любил принимать помощь от посторонних людей. Но Зоя Михайловна почему-то не казалась ему посторонней, словно они были знакомы в какой-то другой жизни и теперь просто нашли друг друга снова.

В дверь комнаты тихо постучали, и Николай Иванович вздрогнул от неожиданности. За 15 лет никто ни разу не стучал в его дверь. Обычно просто врывались без предупреждения, словно он был не человеком, а предметом мебели, у которого нет права на личное пространство.

— Войдите, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло после долгого молчания.

Дверь открылась, и на пороге появился Андрей. Он выглядел так, словно не спал всю ночь: под глазами залегли тёмные круги, волосы были растрёпаны, а на щеках проступила щетина. Он стоял в дверях, не решаясь войти, и смотрел на отца глазами, в которых было что-то новое, какая-то боль пополам с пониманием.

— Можно?