Бумеранг вернулся быстро: сын оскорбил пожилого отца, но финал удивил всех

— спросил он тихо, и этот вопрос, такой простой и такой непривычный, заставил сердце Николая Ивановича сжаться.

— Заходи, — ответил он, указывая на стул у стены.

Андрей вошёл и сел на краешек стула, словно боялся занять слишком много места. Он молчал, глядя на собранный чемодан, на голые стены, с которых исчезли фотографии, на пустые полки шкафа. Комната выглядела так, словно из неё уже ушла жизнь, словно человек, который здесь обитал, растворился в воздухе.

— Ты правда уезжаешь? — спросил Андрей наконец, и его голос дрогнул.

— Правда, — ответил Николай Иванович. — Уже вызвал такси. Через час будет здесь.

Андрей кивнул и снова замолчал. Тишина между ними была густой и тяжёлой, наполненной всем тем, что не было сказано за пятнадцать лет, всеми теми словами, которые застревали в горле и отказывались выходить наружу.

— Папа, — заговорил Андрей, и его голос звучал надтреснуто, как старая пластинка. — Я всю ночь не спал. Думал о том, что ты сказал вчера. О том, как я относился к тебе все эти годы. И я понял… — Он замолчал, подбирая слова, и Николай Иванович терпеливо ждал, не торопя его, давая время собраться с мыслями. — Я понял, что ты был прав, — продолжил Андрей. — Во всём прав. Я вёл себя как последняя скотина. Позволял Марине унижать тебя. Сам унижал тебя. Считал тебя обузой, хотя ты никогда ею не был. Ты всё делал для нас, а мы…

Его голос сорвался, и он закрыл лицо руками. Его плечи затряслись от беззвучных рыданий, и Николай Иванович увидел перед собой не сорокадвухлетнего мужчину, а маленького мальчика, который плакал, когда разбил коленку, упав с велосипеда. Того мальчика, которого он утешал, обнимая и говоря, что всё будет хорошо. Но сейчас он не мог утешить его так же, как раньше. Слишком много воды утекло. Слишком много слов было сказано. Слишком много обид накопилось.

— Андрей, — сказал Николай Иванович мягко, — посмотри на меня.

Андрей поднял голову, и его глаза были красными от слёз. Он выглядел разбитым и потерянным, как человек, который вдруг понял, что вся его жизнь была построена на лжи.

— Я не уезжаю из мести, — сказал Николай Иванович. — Я уезжаю, потому что хочу жить. Не существовать, терпя унижения и ожидая смерти, а жить. Мне шестьдесят восемь лет, но я ещё не старик. У меня есть силы, есть средства, есть желание быть счастливым. И я имею на это право.

— Я знаю, — прошептал Андрей. — Я понимаю.

Николай Иванович встал и подошёл к сыну. Он положил руку ему на плечо и заговорил тихо, но твёрдо.

— Ты мой сын, Андрей. Я любил тебя с того момента, как впервые взял на руки в роддоме. Любил, когда ты делал первые шаги. Любил, когда ты получил первую двойку в школе. Любил, даже когда ты причинял мне боль. Эта любовь никуда не денется, она останется со мной до конца моих дней. — Он сделал паузу и посмотрел сыну в глаза. — Но любовь не означает, что я должен терпеть всё. Любовь не означает, что я должен жертвовать своим достоинством, своим здоровьем, своей жизнью ради людей, которые не ценят эту жертву. Я слишком долго путал любовь с самоуничтожением. Пора это прекратить.

Андрей слушал его слова и медленно кивал, словно каждая из них проникала в него и что-то там меняла, сдвигала, перестраивала.

— Что мне делать, папа? — спросил он наконец. — Как мне жить дальше?

Николай Иванович вздохнул и отошёл к окну, глядя на двор, залитый утренним солнцем.

— Это не я должен тебе говорить, сынок, — ответил он. — Тебе сорок два года. Пора самому принимать решения и нести за них ответственность. Но если хочешь мой совет… — Он повернулся к сыну. — Подумай о том, какую жизнь ты хочешь, с кем ты хочешь её прожить.

— Марина…

— Она неплохой человек, но она делает тебя хуже. Рядом с ней ты становишься тем, кем не хотел бы быть. Я не говорю тебе уйти от неё, это твой выбор. Но подумай, счастлив ли ты? По-настоящему счастлив, а не просто привык?

Андрей молчал, и в его молчании Николай Иванович читал ответ. Нет, он не был счастлив. Наверное, не был счастлив уже много лет, но боялся признаться в этом даже самому себе.

Из коридора донеслись шаги, и в дверях появилась Марина. Она была одета и накрашена, словно собиралась куда-то, и на её лице застыло выражение холодного презрения.

— Андрей, что ты тут делаешь? — спросила она резко. — Зачем унижаешься перед ним? Он нас выгоняет на улицу, а ты сидишь и плачешь, как маленький мальчик.

Андрей медленно поднялся со стула и посмотрел на жену. И в его взгляде было что-то новое, какая-то твёрдость, которую Николай Иванович не видел раньше.

— Я разговариваю со своим отцом, — сказал он тихо, но отчётливо. — И это не унижение. Это называется быть сыном.

Марина открыла рот, чтобы возразить, но Андрей поднял руку, останавливая и её.

— Подожди меня в комнате, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Нам нужно поговорить. О многом поговорить.

Марина несколько секунд смотрела на него с изумлением, словно не узнавая человека, за которого вышла замуж. Потом фыркнула презрительно и ушла, громко топая каблуками.

Андрей повернулся к отцу, и на его губах появилась слабая улыбка.

— Первый шаг, — сказал он. — Маленький, но первый.

Николай Иванович кивнул и почувствовал, как что-то тёплое шевельнулось у него в груди. Это была надежда, крошечная, хрупкая. Но всё-таки надежда на то, что его сын ещё может измениться.

В этот момент зазвонил телефон. Николай Иванович посмотрел на экран и увидел незнакомый номер, но что-то подсказало ему, кто это звонит.

— Алло, — сказал он, поднося трубку к уху.

— Николай Иванович, это Зоя, — раздался в трубке мягкий женский голос. — Я уже внизу, у подъезда. Такси тоже подъехало. Вы готовы?