Бумеранг вернулся быстро: сын оскорбил пожилого отца, но финал удивил всех

Николай Иванович посмотрел на собранный чемодан, на голые стены комнаты, на сына, стоящего у двери.

— Да, — сказал он, — я готов. Спускаюсь через пять минут.

Он положил трубку и взял чемодан. Андрей шагнул вперёд и молча взял чемодан из его рук, словно хотел хоть чем-то помочь, хоть как-то загладить свою вину.

Они вышли из комнаты и пошли по коридору к входной двери. Николай Иванович шёл медленно, в последний раз оглядывая квартиру, в которой прожил пятнадцать лет. Кухня, где он готовил еду для семьи, которая его не ценила. Гостиная, где он сидел в углу, пока другие смотрели телевизор и делали вид, что его не существует. Коридор, по которому он ходил тысячи раз, стараясь быть незаметным. Он не будет скучать по этому месту. Ни одной секунды.

У входной двери Николай Иванович остановился и повернулся к сыну. Они стояли друг напротив друга, отец и сын, и между ними уже не было той пропасти, которая разделяла их ещё вчера. Пропасть не исчезла совсем, но над ней появился мостик, хрупкий и ненадёжный, но всё-таки мостик.

— Папа, — сказал Андрей, и его голос дрожал. — Я… я не знаю, что сказать. Прости меня. За всё.

Николай Иванович долго смотрел на сына, а потом сделал то, чего не делал много лет. Он обнял его, крепко, по-отцовски, как обнимал когда-то маленького мальчика, который боялся темноты. Андрей замер на мгновение, а потом обнял отца в ответ, и его плечи снова затряслись от беззвучных рыданий.

— Сын — это не тот, кто родился, — прошептал Николай Иванович ему на ухо. — Сын — это тот, кто любит. Стань таким сыном, Андрей. Ещё не поздно.

Он отстранился и достал из кармана конверт, который приготовил заранее, положил его на тумбочку у двери.

— Здесь адрес нотариуса и кое-какие документы, — сказал он. — Я оставил тебе ровно столько, сколько ты дал мне любви за эти годы.

Андрей посмотрел на конверт, но не взял его. Он понимал, что внутри, и боялся узнать правду.

Николай Иванович открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Потом обернулся в последний раз.

— Прощай, сынок, — сказал он. — Или, может быть, до свидания. Это зависит от тебя.

Он начал спускаться по лестнице, и его шаги гулко отдавались в подъезде. С каждым шагом он чувствовал, как что-то тяжёлое сползает с его плеч. Как воздух становится легче, как грудь расправляется и дышать становится проще.

Внизу, у подъезда, его ждала Зоя. Она стояла рядом с жёлтым такси и улыбалась, и её улыбка была тёплой и искренней, как солнечный свет, заливавший двор. На ней было простое бежевое пальто и лёгкий шарф, и она выглядела именно так, как должна выглядеть женщина, рядом с которой хочется провести остаток жизни. Николай Иванович вышел из подъезда и остановился, глядя на неё. Она шагнула ему навстречу и взяла его за руку, просто и естественно, словно они делали это тысячу раз.

— Готов? — спросила она.

Николай Иванович посмотрел на дом, в котором провёл пятнадцать лет. На окна квартиры на третьем этаже, где осталась его прошлая жизнь. На соседнее окно, где Тамара Сергеевна махала ему рукой на прощание.

— Готов, — ответил он и улыбнулся.

Они сели в такси, и машина тронулась с места. Николай Иванович смотрел в окно на проплывающие мимо улицы, на людей, спешащих по своим делам, на деревья, сбросившие листву и ожидающие зимы. И он чувствовал что-то странное, что-то давно забытое. Он чувствовал себя живым. Зоя сидела рядом и держала его за руку, и её прикосновение было тёплым и успокаивающим. Она не задавала вопросов, не требовала объяснений, просто была рядом, и этого было достаточно.

— Знаешь, — сказал Николай Иванович, не отрывая взгляда от окна, — мне 68 лет. Большинство людей в моём возрасте считают, что жизнь закончена. Что впереди только болезни, одиночество и смерть. — Он повернулся к Зое и посмотрел ей в глаза. — Но я думаю, что они ошибаются. Я думаю, что жизнь может начаться в любом возрасте. Нужно только решиться сделать первый шаг.

Зоя улыбнулась и сжала его руку крепче.

— Домой?