Что увидела вдова на записи камеры соседки спустя 5 лет после похорон

— Это ты его убила!

Инесса Прохоровна ворвалась в квартиру, не снимая обуви, с дрожащими руками и искаженным от горя лицом.

— Ты его пилила! Денег ей мало было, квартиру побольше, машину подавай! Вот он и поехал в эту проклятую столицу, вот и сгинул там, а мы теперь нищие старики без сына!

— Инесса Прохоровна, я… — Инна попыталась что-то сказать, но горло перехватило.

— Молчи! Молчи, не хочу слышать! — свекровь рыдала, размазывая тушь по щекам. — Двадцать лет копили, все ему отдали, а теперь что? Ни сына, ни денег!

Тимофей Васильевич стоял в дверях, сутулый, постаревший, молча смотрел в пол. Инна тогда не спорила. Она сама наполовину верила в эту вину. Разве не она мечтала вслух о новой квартире? Разве не она вздыхала, глядя на чужие машины во дворе? Может, и правда ее слова толкнули Романа на этот шаг.

Сороковины еще не прошли, когда свекры явились снова, на этот раз с бумагами.

— Дочка, — Тимофей Васильевич говорил тихо, устало изображая скорбь. — Мы все понимаем, тебе тяжело, но эти деньги — наши пенсионные накопления. Копили двадцать лет, теперь сына нет, а мы без копейки.

Инесса Прохоровна достала из сумки сложенный вчетверо листок с распиской, написанной знакомым почерком Романа: «Миллион восемьсот тысяч на съем жилья и регистрацию. Обещаю вернуть».

— Вот, смотри, Рома сам написал перед отъездом.

— Я не знала про расписку, — прошептала Инна.

— Теперь знаешь. Мы не звери какие-нибудь, все сразу не требуем. Тридцать тысяч в месяц — и через пять лет квиты. Это же справедливо, правда? Ради памяти Ромы. Ради Мирона, чтобы он бабушку с дедушкой не потерял.

Инна смотрела на расписку, на корявые буквы мужа, на дату в углу — за день до отъезда. Она не знала тогда, что по закону вдова не обязана платить долги мужа. Не знала, что расписка – это обязательство Романа, а не ее. В голове гудело от горя, от бессонницы, от детского плача за стеной. Свекры давили, напоминали о Мироне, о том, как важно сохранить отношения с бабушкой и дедушкой. И она кивнула.

Не потому, что должна была, а потому что чувствовала себя виноватой. Виноватой в том, что он уехал, в том, что не удержала.

Пять лет она носила деньги каждого пятого числа. В любую погоду и в любом состоянии: с температурой, после ночной смены, в день рождения Мирона. Тридцать тысяч наличными, в белом конверте, лично в руки. Свекровь не признавала переводов на карту, потому что «мало ли что с этими вашими интернетами, обманут и не заметишь».

Подъезд хрущевки в их районе она изучила до последней трещины. Первый этаж с лавочкой, где вечно судачили пенсионерки. Второй — с густым духом вареной капусты из угловой квартиры. Третий — с орущим телевизором глуховатого соседа. Четвертый, откуда доносились молодые голоса и вечные ссоры о деньгах. И, наконец, пятый: квартира пятьдесят два, дверь с глазком и облезшим номерком.

Инесса Прохоровна никогда не открывала полностью, только щель на цепочке, достаточную для конверта.

— Мирон спрашивает про бабушку с дедушкой, — говорила Инна каждый раз. — Может, в субботу привезу? Он по вам скучает.

— Не надо, не надо. — Костлявая рука выхватывала конверт с торопливостью, которую Инна предпочитала не замечать. — У отца нога болит. У меня давление. Ребенок бегает, шумит. Нам не до суеты. Вот выплатишь все, тогда поговорим.

И дверь захлопывалась.

За пять лет Мирон побывал у бабушки с дедушкой раз пять или шесть, и каждый визит длился четверть часа от силы. Артроз Тимофея Васильевича, мигрень Инессы Прохоровны, беспорядок в квартире — причины находились всегда. Инна объясняла себе это горем. Они потеряли единственного сына, а внук так похож на отца; каждый взгляд на него — как соль на рану. Проще верить в это, чем думать.

Тридцать тысяч ежемесячно — почти половина ее бухгалтерской зарплаты. Эти деньги могли бы пойти на секцию плавания для Мирона, на репетитора по английскому, на нормальный отпуск хоть раз в жизни. Вместо этого – вечная экономия, вечные расчеты, вечное «в следующем месяце».

К маю, когда выплаты растянулись уже на пятьдесят восемь месяцев, общая сумма перевалила за два миллиона. Базовый долг плюс «на лекарство от давления», «на операцию для Тимофея Васильевича» (которая так и не состоялась), плюс «новогодние» и дни рождения. Осталось два платежа. Конец был близок. И Инна уже позволяла себе мечтать, как заживут они с Мироном по-новому, свободно, без этого ежемесячного ритуала.

Пятого числа она припарковала скутер у знакомого подъезда, поднялась на пятый этаж, позвонила в дверь. Инесса Прохоровна открыла дверь на цепочке, выхватила конверт, пробормотала привычное про подорожавшее лекарство, отвергла предложение привезти внука и захлопнула дверь…