Что увидела вдова на записи камеры соседки спустя 5 лет после похорон
— Покажи предыдущий месяц, — сказала Инна.
— Тот же паттерн. Шестое число, около двух ночи. Та же хромота, тот же ключ, та же уверенность человека, который точно знает, куда идет. И еще раньше. То же самое. Месяц за месяцем.
Записи мелькали перед глазами, сливаясь в один бесконечный кошмар. Инна едва успела добежать до туалета. Ее выворачивало наизнанку, пока перед глазами плыли цифры. Пять лет. Шестьдесят месяцев. Больше двух миллионов. Не за память о мертвом муже, а самому этому мужу — живому, прячущемуся за спинами собственных родителей. Называющему ее, вероятно, дурой и смеющемуся над ее доверчивостью каждый раз, когда она приносила очередной конверт.
Когда она вернулась к столику, вымыв лицо холодной водой и заставив себя дышать ровно, Никита смотрел на нее с тревогой, но расспрашивать не стал. Только пододвинул к ней стакан воды.
— Скинь мне все на флешку, — сказала она голосом, в котором уже не было ни дрожи, ни слабости. — И никому ни слова. Это еще не конец.
Через несколько дней она попросила Никиту о другой услуге – проверить банковские счета свекров. Она понимала, что просит о чем-то, за что можно получить реальный срок.
— Это незаконно, — предупредил он, и в его голосе впервые прозвучало сомнение. — Если что, я тебя не знаю.
Но все равно взялся. То ли из родственной солидарности, то ли потому, что видел ее лицо и понимал: отказ ничего не изменит, она все равно найдет способ.
Результаты пришли через неделю и окончательно разрушили миф о бедных, беспомощных стариках, которым не на что жить без ее ежемесячной помощи. Пенсии поступали исправно – около сорока тысяч на двоих. Но расходов со счетов почти не было. Единичные снятия наличных, мелкие платежи за коммуналку, изредка аптека. На счетах накопились сотни тысяч.
— Они практически ничего не тратят, — сказал Никита, листая распечатки. — Живут на что-то другое. На наличное.
Инна кивнула. Она уже знала, откуда эти наличные. Точнее, от кого.
Еще одним кусочком мозаики стал разговор с Лидией Владимировной Стрижовой, соседкой с четвертого этажа, прямо под квартирой свекров. Инна подстроила встречу так, чтобы она выглядела случайной. Столкнулась с ней у подъезда, когда приехала в очередной раз осмотреться, и та сама заговорила, обрадовавшись возможности пожаловаться.
— Ой, Инночка, совсем житья не стало от твоих-то. По ночам наверху кто-то топает — здоровый мужик, судя по звуку, не старик точно. Унитаз в три часа ночи спускают. Я от этого шума каждый раз просыпаюсь. Я уж думала, может, родственник какой приехал погостить?
— Какой родственник? — Инна изобразила удивление, хотя внутри все сжалось. — Они же одни живут, никого у них не осталось.
— Вот и я думаю. И еще странность одна. Инесса Прохоровна каждую неделю огромный черный мешок на помойку тащит, еле несет. Я как-то из любопытства глянула, мешок-то порвался, а там коробки из-под пиццы торчат, банки пивные, обертки от шоколадок. Я ее спрашиваю: «Это что же, Инесса Прохоровна, поминки такие справляете?» Она мне: «Это подношения для сыночка покойного, на тот свет передаем». Какие, спрашивается, подношения пять лет подряд? И кто их там ест, на том свете?
Пицца и пиво были любимой едой Романа, которую он мог уплетать в любое время суток, хоть в три часа ночи. Картина прояснялась: он не просто приходил за деньгами по ночам, а, судя по всему, проводил в родительской квартире значительную часть времени, если не жил там постоянно. Вот почему свекры никогда не приглашали внутрь. Вот почему открывали дверь только на цепочку. Вот почему избегали визитов внука. Любой посторонний мог случайно увидеть то, что видеть не должен.
Инна решила провести провокацию — внеплановый визит, чтобы застать их врасплох. Она купила в торговом центре дорогой массажер для ног — отличный предлог, учитывая вечные жалобы Тимофея Васильевича на артроз. Около восьми вечера, без предупреждения, появилась у двери квартиры пятьдесят два, поднявшись по знакомой лестнице мимо бабок на первом этаже, вечного телевизора на третьем и ссорящейся пары на четвертом.
Прежде чем позвонить, она замерла и прислушалась, прижавшись ухом к щели. Из-за двери доносились приглушенные голоса. Женский, визгливый и суетливый, принадлежал Инессе Прохоровне:
