Цена глупой шутки: блестящий ответ женщины, чью дочь попытались обидеть на празднике
Папка с фотографиями оказалась еще страшнее. Мать фотографировала документы в кабинете директора маленьким фотоаппаратом, который прятала в кармане халата. Накладные, ведомости, квитанции.
Всё, что проходило через его стол. Я спросила: «Мам, но ведь это опасно было, если бы тебя поймали?» Она пожала плечами.
«Я десять лет мыла ему кабинет. Он перестал запирать ящики при мне. Уборщица — это мебель, Валя, а никто не прячет документы от мебели».
Мы сели на утренний автобус до областного центра. Три часа тряски по разбитой дороге. Мать сидела прямо, держа на коленях портфель с тетрадями, и смотрела в окно.
Я молчала. Голова гудела. Глаза были опухшие от слез.
На душе — чернота. Но рядом с матерью я чувствовала что-то новое. Не надежду.
Что-то жестче. Решимость. В областной прокуратуре мать попросила прием у заместителя прокурора.
Секретарша посмотрела на нас как на сумасшедших: «Прием по записи. Ждите два месяца». Мать положила на стойку свое старое удостоверение следователя.
Она сказала: «Передайте заместителю, что бывший следователь Морозова принесла материалы на десять лет хищений и злоупотреблений должностным положением. Если ему не интересно, я поеду в Киев». Нас приняли через двадцать минут.
Заместитель прокурора области, пожилой мужчина с седыми висками и тяжелым взглядом, листал мамины тетради сорок минут. Не прерываясь, не задавая вопросов. Просто читал.
Потом посмотрел на мать поверх очков и сказал одно слово: «Основательно». Мать кивнула. Она знала, что основательно, ведь десять лет это готовила.
Он вызвал двух следователей: молодых, цепких, с голодными глазами. Те сели напротив матери, и она говорила три часа. Без перерыва, без воды, без запинки.
Излагала факты так, будто вчера сняла следовательский мундир, а не десять лет назад. Даты, суммы, схемы хищений, имена, связи. Кто кому платил, кто кого покрывал, куда шли деньги.
Следователи записывали и переглядывались. Один потом сказал мне в коридоре, когда мать выходила: «Ваша мама — это что-то невероятное. Такую доказательную базу мы за год не соберем».
А она одна со шваброй за десять лет собрала. Через неделю в нашу школу приехала комиссия из области. Два следователя, ревизор, инспектор из облоно.
Без предупреждения, рано утром, когда директор Курочкин еще пил чай в своем кабинете. Я узнала об этом от Анны Сергеевны. Она позвонила мне домой, голос дрожал от возбуждения.
«Валя, в школе проверка. Настоящая, из области. Курочкин белый как мел».
Проверка длилась пять дней. Следователи вскрывали сейф, изымали документы, опрашивали учителей. Ревизор сидел в бухгалтерии и сверял каждую цифру.
Инспектор ходил по школе, осматривал тот самый ремонт, за который были заплачены тысячи, а по факту — облезлые стены и текущая крыша. Курочкин пытался звонить тестю в горком, свояку в милицию, знакомому прокурору. Но дело вела область, и местные связи не работали.
Впервые в жизни он столкнулся с силой, которую не мог купить или запугать. На третий день проверки ко мне пришел Алексей Дроздов. Тот самый, мозг троицы.
Стоял у нашей двери, бледный, губы трясутся. Его отец, завмаг, тоже оказался в материалах матери. Левые поставки через школьную столовую, фиктивные накладные.
«Морозова, скажи матери, пусть остановится. Мой отец ни при чем, он просто подписывал бумаги». Я посмотрела на него.
На этого парня, который месяц назад придумал сорвать с меня платье. Который десять лет изобретал способы сделать мою жизнь адом. Он стоял и просил пощады у дочери уборщицы.
Я закрыла дверь. Молча. Без единого слова, и это было красноречивее любого ответа.
Курочкина отстранили от должности на шестой день. Возбудили уголовное дело по статье «Хищение государственного имущества в особо крупных размерах». Сумма, которую он украл за десять лет, по предварительным подсчетам, превышала сорок тысяч.
По нашим меркам — состояние. За такое давали от пяти до пятнадцати лет. Город загудел, новость разлетелась мгновенно.
Курочкина взяли. Проворовался. А навела уборщица, та самая Нина, которая полы мыла….
