Цена изгнания: какую страшную правду о наследстве узнал сын свекрови на пороге элитной квартиры
— Не важно. Рассказывай.
Андрей тяжело вздохнул.
— Я… я не должен был говорить. Мама запретила. Но после всего, что случилось… Ты имеешь право знать.
Он приехал через час. Сел на тот же диван, что и вчера, но выглядел иначе — старше. Измученнее. Словно за одну ночь постарел на десять лет.
— Павел был моим героем, — начал он тихо. — Старший брат. Сильный, смелый, веселый. Он единственный мог спорить с мамой и побеждать. Я им восхищался.
— Что с ним случилось?
— Он женился на Але… Алевтине. Она была… — Андрей улыбнулся печальной улыбкой. — Она была похожа на тебя. Такая же теплая. Живая, настоящая. Мама ее возненавидела с первого взгляда. Как и меня.
— Да. Но Павел не был таким, как я. Он защищал Алю. Дрался за нее. Однажды даже сказал маме, что если она не прекратит, они уедут и больше никогда не вернутся.
— И что сделала Тамара Павловна?
Андрей замолчал. Его руки дрожали.
— Я не знаю точно. Мне было 20 лет. Я жил в общежитии. Учился. Приезжал редко. Но однажды приехал, и Али уже не было. Мама сказала, что они развелись. Что Аля оказалась такой же, как все: лживой, корыстной. Павел ходил как тень. Не разговаривал, не ел. А через три месяца…
— Авария.
— Да. Полиция сказала — не справился с управлением. Несчастный случай.
— Ты в это веришь?
Андрей поднял на нее глаза — красные, воспаленные.
— Раньше верил. Теперь не знаю. После того, что мама сделала с тобой… Я больше ни во что не верю.
Семен Сергеевич позвонил в полдень.
— Я нашел Алевтину.
— Она жива?
— Жива. Вышла из клиники пять лет назад. Живет в маленьком поселке, работает в библиотеке. Я с ней поговорил. И… Даша, — голос дяди был мрачным. — Это история хуже, чем я думал. Гораздо хуже.
Он приехал через два часа и привез с собой диктофон. Алевтина согласилась записать показания.
— Слушай. — Он нажал на кнопку.
Из динамика полился тихий женский голос, надломленный, усталый, но твердый.
— Меня зовут Алевтина Дмитриевна Корнеева. Я была женой Павла Ивановича в течение двух лет. Хочу рассказать о том, что со мной сделала его мать, Тамара Павловна.
Дарья слушала, затаив дыхание. История, которую рассказывала Алевтина, была кошмаром: методичным, продуманным, безжалостным.
Сначала унижение. Постоянные придирки, оскорбления, сравнения с «приличными» девушками. Павел защищал жену, но не мог быть рядом постоянно — он много работал. А Тамара Павловна пользовалась каждой минутой его отсутствия.
Потом изоляция. Тамара Павловна настроила против Алевтины соседей, знакомых, дальних родственников. Распускала слухи о ее распущенности, о темном прошлом. Алевтина оказалась в вакууме: ни друзей, ни поддержки.
А потом — газлайтинг. Тамара Павловна начала перекладывать вещи, прятать документы, а потом обвинять Алевтину в забывчивости. Говорила Павлу, что его жена странно себя ведет, что у нее проблемы с головой. И однажды…
— Она подсыпала мне что-то в чай, — голос на записи дрогнул. — Я не знаю, что именно. Но после этого у меня начались галлюцинации. Я видела вещи, которых не было. Слышала голоса. Кричала по ночам. Павел был в командировке, и когда вернулся, Тамара Павловна уже вызвала врачей. Меня забрали в клинику. А ей… ей никто не поверил бы.
Запись закончилась. В комнате повисла тишина.
— Она отравила ее, — прошептала Дарья. — Эта женщина… Она отравила свою невестку, чтобы избавиться от нее.
— И почти наверняка довела сына до самоубийства, — добавил Семен Сергеевич. — Павел узнал правду. За неделю до аварии он приезжал к Алевтине в клинику, я проверил записи посещений. Она ему все рассказала. И он… Врезался в дерево на пустой дороге. В ясную погоду. На скорости 140 километров в час. Никаких следов торможения.
Дарья закрыла лицо руками. Это было слишком. Слишком страшно, слишком чудовищно.
— Что нам теперь делать? — спросила она глухо. — Идти в полицию?
— Нет доказательств. — Семен Сергеевич покачал головой. — Прошло 12 лет. Алевтина не помнит, что именно ей подсыпали. Анализов не сохранилось. Это ее слово против слова Тамары Павловны.
— Тогда что?
