Цена измены: почему 30 пропущенных стали началом конца его «идеального» брака

Алина открыла рот и закрыла, потому что ответа не было. Работа? Но она едва справлялась, каждый день превращался в пытку концентрацией, в борьбу с желанием расплакаться прямо над пробирками. Семья? Мать уехала к брату во Львов. Друзья? Люда могла приехать куда угодно, а остальные — те, кого она считала подругами в годы брака, — оказались женами партнеров Эдуарда, исчезнувшими из ее жизни вместе с ним. Воспоминания? Каждый угол этого города, каждое кафе, каждый перекресток напоминали о двенадцати годах, потраченных на человека, который пожал плечами, когда она обнаружила его предательство.

— Вот именно, — кивнула Люда, прочитав ответ в ее молчании. — Ничего тебя не держит, только гордость и страх. Люда, я отправила твое резюме в фармацевтическую компанию в Киеве.

Люда подняла руку, останавливая возражение:

— Не перебивай, дай договорить. Вакансия координатора клинических исследований, зарплата на сорок процентов выше твоей нынешней, возможность роста, международные проекты. Они заинтересованы, Алина, очень заинтересованы. Твой опыт в регулировании, твои публикации — это именно то, что им нужно. Собеседование по видеосвязи в среду. Если ты согласишься.

Алина уставилась на подругу, не находя слов, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь возмущения и чего-то похожего на робкую благодарность.

— Ты умираешь здесь, — продолжила Люда тише, накрывая ее руку своей. — Я вижу это каждый раз, когда мы встречаемся. Ты тонешь, Алин. Я не собираюсь стоять на берегу и смотреть, как моя лучшая подруга идет ко дну. Я помню тебя до него. Помню двадцатидвухлетнюю девчонку с горящими глазами, которая собиралась перевернуть мир фармацевтики, которая мечтала о собственных исследованиях, о научных статьях, о том, чтобы сделать что-то важное. Куда она делась? Растворилась в роли жены Эдуарда? Так вот, этой роли больше нет. Теперь ты можешь стать кем захочешь. Но не здесь. Не в этом городе, где каждый встречный смотрит на тебя с жалостью или любопытством.

Алина заплакала. Впервые за неделю не от боли, не от унижения, а от чего-то другого — от странного чувства, похожего на благодарность за то, что кто-то все еще верит в нее, когда она сама давно перестала.

— Дай мне номер для собеседования, — сказала она, наконец, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

Три недели спустя, июньская среда, аэропорт «Борисполь». Алина стояла у ленты выдачи багажа с двумя чемоданами и рюкзаком, в котором лежали документы на съемную квартиру и распечатка трудового контракта. Собеседование прошло лучше, чем она ожидала, хотя подключалась она из спальни матери, со свежевымытыми волосами и в белоснежной блузке, скрывавшей бессонные ночи и потерянные килограммы.

Сергей Захарович Чижов, директор исследовательского отдела, оказался спокойным человеком лет пятидесяти пяти, который больше интересовался ее опытом в международном регулировании, публикациями по фармакокинетике и результатами клинических испытаний третьей фазы, чем причинами переезда из другого города.

— Нам нужны специалисты вашего уровня, — сказал он в конце разговора, и в его голосе не было ни снисхождения, ни жалости, только профессиональный интерес. — Контракт пришлю сегодня.

Такси везло ее по незнакомому городу. Широкие проспекты, монументальность вперемешку с современными зданиями, каштаны вдоль улиц, люди на летних террасах кафе — совершенно чужая жизнь, в которой ей предстояло найти свое место.

Квартира-студия на Подоле оказалась крошечной, всего тридцать квадратных метров, но с балконом, выходящим на тихую улицу, и естественным светом, заливавшим комнату до самого вечера. Главное, что здесь не было ничего чужого: ни призраков прошлого, ни воспоминаний о совместных ужинах, ни фотографий, которые нужно прятать.

Первую ночь она спала на надувном матрасе среди нераспакованных коробок, слушая незнакомые звуки города за окном. Где-то проехала машина, в соседней квартире приглушенно играла музыка, на улице смеялась компания молодежи. Она плакала о женщине, которой больше не существовало, о двенадцати годах, которые не вернуть, о жизни, рассыпавшейся в пыль от одного равнодушного пожатия плечами. Но также плакала от облегчения, накатившего нежданно и властно. От облегчения, что завтра можно выйти на улицу, и никто не будет смотреть с жалостью, никто не спросит голосом «как ты держишься». Никто не знает ее историю. В тридцать восемь лет она начинала с нуля. И впервые за месяцы внутри шевельнулось что-то, отдаленно напоминавшее надежду. Слабое, едва различимое, но живое…