Цена измены: почему 30 пропущенных стали началом конца его «идеального» брака

Год в Киеве изменил ее так, как она не могла себе представить. Работа поглощала по десять-двенадцать часов в день, но это была другая усталость. Не та, что высасывала жизнь по капле, а та, что приходит от создания чего-то своего, от ощущения собственной значимости — за то, что она умеет делать, а не за то, чьей женой является.

Она нашла букинистический магазин недалеко от Золотых Ворот, где пожилой продавец в толстых очках рекомендовал романы, подобранные под ее настроение, пугающие точностью, и каждую субботу откладывал для нее что-нибудь новое. Обнаружила кафе на Воздвиженке, где владелица — ровесница Алины, с непослушными кудрями и заразительным смехом, — начала откладывать для нее круассаны с миндалем.

— Вы каждый раз берете один и тот же столик, — заметила хозяйка кафе однажды, ставя перед ней чашку. — И один и тот же заказ. Мне нравятся постоянные клиенты.

— Мне нравится постоянство, — ответила Алина и поймала себя на том, что улыбается. Лицевые мышцы помнили это движение, хотя, казалось, давно забыли.

В лаборатории она подружилась с Екатериной Гончаровой — тридцатидвухлетним биохимиком с неисчерпаемой энергией и привычкой говорить то, что думает. Именно Катя затащила ее на уроки сальсы в танцевальную студию в центре города.

— Ты танцуешь как испуганный жираф! — хохотала Катя после первого занятия, вытирая слезы от смеха. — Но это абсолютно поправимо, поверь моему опыту. Я наступила инструктору на ногу четыре раза. Он, наверное, проклинает тот день, когда ты меня привела.

— Он привык, у него профдеформация. Ты вернешься на следующей неделе?

Алина вернулась. И на следующей неделе, и через неделю после, и через месяц. Сначала из упрямства, потом потому, что ей действительно нравилось. Нравилось чувствовать свое тело, нравилось смеяться над собственной неуклюжестью, нравилось быть частью чего-то легкого и радостного.

Она набрала потерянные килограммы, постриглась под современное каре, на которое раньше никогда бы не осмелилась (ведь Эдуард предпочитал длинные волосы), начала покупать одежду, которая нравилась ей самой: яркие платья, крупные кольца, ботинки на платформе. Маленькие восстания против женщины, которой она была раньше.

Через семь месяцев ее повысили до заместителя директора клинических исследований.

— Ты заслужила это, — сказал Сергей Захарович, вручая приказ о повышении перед всей командой. — Протокол одобрили без единого замечания. Такое случается раз в десятилетие, и я рад, что это произошло в моем отделе.

Она позвонила матери во Львов с новостью и впервые после развода плакала слезами гордости. Не горькими, не жалкими, а чистыми.

Еженедельные разговоры с Людой стали ее связью с прошлым, напоминанием о том, что существовала версия ее до катастрофы, и что эта катастрофа не определяет ее целиком, не стирает все, чем она была раньше.

— Эдуард женится в ноябре, — сообщила Люда однажды осенью, и в ее голосе слышалась осторожность, готовность к любой реакции. — На Виктории. Ты как?

Алина помолчала, прислушиваясь к себе, ожидая боли, ревности, горечи, но нашла только пустоту, спокойную и почти приятную.

— Я чувствую облегчение, если честно. Странно, да?

— Ничего странного. Это значит, что ты выздоравливаешь.

Ноябрьской ночью, полтора года спустя после развода, телефон на прикроватном столике завибрировал, вырывая Алину из глубокого сна. Она открыла глаза в темноте. Полночь. На экране имя, которое она не видела месяцами: Эдуард. Звонок сбросился и начался снова — настойчивый, требовательный. Снова и снова. Она лежала неподвижно, наблюдая, как число пропущенных вызовов растет, с ощущением, которое было бы комичным, если бы не выглядело таким жалким.

Десять звонков. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать.

Полтора года назад она вскочила бы на первом же, схватила бы телефон трясущимися руками, бросилась бы к двери, готовая к любой чрезвычайной ситуации, к любому его зову. Примчалась бы куда угодно посреди ночи, если бы он попросил, потому что она была той женщиной. Той, что превращала нужды мужа в свое предназначение. Но той женщины больше не существовало. Она осталась в Одессе, в квартире матери, в мятой пижаме на старом диване.

Алина положила телефон экраном вниз и выключила его полностью. Завтра рабочий день, важная встреча с партнерами из Европы. У нее есть жизнь, которую нужно жить, карьера, которую нужно строить, женщина в зеркале, которая ей, наконец, нравится. Звонки Эдуарда могут подождать. Или, еще лучше, остаться навсегда без ответа.

На следующий день, ноябрьская суббота, день свадьбы. Люда прислала сообщение: «Я на месте, веду репортаж. Готова слушать?»

Алина сидела на балконе с чашкой чая и техническим отчетом, который нужно было просмотреть до понедельника, когда раздался звонок…