Цена слезинки: что сделала мать-«простушка», когда сняла маску скромной домохозяйки

— дед слушал. — Понял. Везите сюда. Адрес… — Он продиктовал адрес квартиры. — Хорошо, жду.

Он посмотрел на Полину.

— Машеньку забрали, везут сюда. Инесса Аркадьевна пыталась скандалить, но полицейские были непреклонны. Официальная проверка, права матери, всё по закону.

Полина закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Это были слёзы облегчения — горячие, солёные, освобождающие.

— А Максим? — наконец спросила она, когда смогла говорить.

— Его не было. Вернулся, когда полиция уже уезжала. Со слов Сергея, выглядел потрясённым. Пытался что-то выяснить, но ему сказали обращаться в участок.

— Он не знал, — прошептала Полина. — Я же говорила, он не знал.

— Может быть, — сдержанно согласился дед, — а может, притворяется. Время покажет.

Через полчаса раздался звонок в дверь. Полина вскочила, бросилась открывать, забыв про боль, про синяки, про всё на свете. На пороге стоял полицейский, молодой парень в форме, и держал за руку маленькую девочку в розовом платье.

— Мам! — Машенька вырвалась и бросилась к ней.

Полина подхватила дочь на руки, прижала к себе, задыхаясь от счастья и слёз.

— Солнышко моё, доченька, всё хорошо. Мама здесь.

Девочка обнимала её за шею, уткнувшись носом в плечо. Она была напугана. Полина чувстсвовала, как колотится её маленькое сердечко. Но она была здесь, в безопасности.

— Полина Максимовна, — обратился полицейский, — распишитесь, пожалуйста. Ребёнок передан матери.

Она расписалась, не глядя. Какие-то бумаги, какие-то формальности — всё это казалось неважным. Важна была только Машенька. Её тёплое тельце, её запах. Молочный, родной.

Когда дверь закрылась, Полина принесла дочь в комнату. Машенька увидела незнакомого старика и притихла, прижавшись к маме.

— Это твой прадедушка, — мягко сказала Полина. — Дедушка Коля. Помнишь, я рассказывала тебе сказки про храброго рыцаря, который защищает принцесс? Это он.

Николай Андреевич приподнялся, подошёл ближе. Его лицо, обычно суровое, смягчилось.

— Здравствуй, Машенька, — сказал он. — Какая ты красавица. Вся в маму и в бабушку.

Девочка смотрела на него с детской настороженностью, но без страха. Потом неожиданно протянула ручку и коснулась его щеки.

— Дедуля колючий, — объявила она.

Дед рассмеялся. Низко, раскатисто, по-настоящему.

— Побриться забыл. Спешил очень. К тебе спешил, принцесса.

Машенька улыбнулась, доверчиво, открыто. Дети чувствуют добро, и старик, несмотря на всю его репутацию, был добрым. К своим.

— Мама, у тебя бобо? — вдруг заметила девочка, разглядывая материно лицо.

— Мама упала, — быстро сказала Полина. — Поскользнулась, но скоро заживет.

Врать дочери было неприятно, но говорить правду невозможно. Не сейчас. Не при ней.

Вера Николаевна подошла, взяла внучку на руки.

— Идём, Машенька. Бабушка покажет тебе свою комнату. Там есть кукольный домик, прежний, ещё мамин. Хочешь посмотреть?

Девочка закивала, позволила увести себя.

Когда они скрылись в соседней комнате, Николай Андреевич повернулся к Полине.

— Теперь разговор для взрослых, — сказал он. — Твоя свекровь сегодня совершила преступление. Побои, нанёсшие вред здоровью. Угроза убийством. А то, что она говорила про «исчезнешь навсегда», именно так и квалифицируется. Незаконное удержание ребёнка, плюс документы, которые собрала твоя мать. Если всё это передать в Следственный комитет…

— Нет, — перебила Полина.

Дед замолчал, приподняв бровь.

— Нет. Пока нет. Я хочу… Я должна поговорить с Максимом. Дать ему шанс. Если он узнает, что произошло, и встанет на сторону матери, тогда да. Тогда пусть закон разбирается. Но он… Если он выберет меня…

— Ты наивна, — жёстко сказал дед. — Он выбирал мать 29 лет. Ты думаешь, за один вечер что-то изменится?

— Я думаю, что люди способны меняться. Особенно когда понимают, что теряют самое дорогое.

Они смотрели друг на друга. Старик и молодая женщина. Две воли. Два упрямства. Одна кровь.

— Хорошо, — наконец сказал Николай Андреевич. — Я дам тебе время. Неделю. Но если за эту неделю твой муж не докажет, что он мужчина, а не мамин хвостик, я действую по-своему. И тогда его матери мало не покажется. И ему тоже, если встанет на её сторону. Договорились?

— Договорились, — прошептала Полина.

Дед кивнул.

— А теперь спать. Завтра будет тяжёлый день. Для всех.

Полина легла в своей старой детской комнате. Машенька сопела рядом, обнимая плюшевого мишку. Тоже из маминого детства. Сквозь шторы пробивался свет уличного фонаря. Она смотрела в потолок и думала о Максиме. О его глазах, тёплых, карих, добрых. О его руках, сильных, нежных. О его голосе, мягком, успокаивающем. Он любил её. Она знала это. Чувствовала. Он любил её, несмотря ни на что. Просто его любовь была слабой, неуверенной, задавленной материнским влиянием. Но разве любовь нельзя вырастить? Разве нельзя помочь ей окрепнуть?

Телефон Полины разрядился ещё вечером. Она не знала, звонил ли Максим, писал ли сообщения. Не знала, что он чувствует, что думает. Но верила. Верила, вопреки всему, что завтра он найдёт её. Придёт. И тогда всё станет ясно.

Засыпая, она вспомнила их первое свидание. Кофе в бумажных стаканчиках, осенние листья под ногами, его улыбку, открытую, настоящую.

— Я буду бороться за тебя, — прошептала она в темноту. — За нас. За нашу семью.

И уснула тревожным, чутким сном матери, готовой проснуться от любого шороха.

Утро началось со звонка в дверь. Полина вскочила, сердце бешено заколотилось. Первая мысль — Максим. Вторая — свекровь. Третья — полиция. Вера Николаевна опередила её. Когда Полина выбежала в коридор, мать уже открывала дверь.

На пороге стоял Максим. Он выглядел ужасно. Небритый, с красными глазами, в мятой рубашке. Судя по всему, не спал всю ночь.

— Полина! — выдохнул он, увидев жену. — Господи, Полина!

Его взгляд упал на её лицо. На синяки, на рассечённую губу. Он побледнел.

— Это… Это правда? То, что сказали полицейские, что это мама…

— Пусти его! — тихо сказала Полина. — Нам нужно поговорить.

Вера Николаевна посторонилась. Максим шагнул через порог. Неуверенно, будто боялся, что его прогонят.

— Машенька? — первым делом спросила он.

— Спит. Мама с ней.

Они прошли на кухню. Полина налила воды. Себе и ему. Руки не дрожали, хотя внутри всё тряслось.

— Рассказывай, — велела она.

И Максим рассказал.

Он был на работе. Задержался допоздна, разбирался с документами по новому проекту. Телефон разрядился, зарядку забыл дома. Когда приехал, увидел полицейскую машину у ворот. Инесса Аркадьевна кричала что-то про беззаконие и произвол. Полицейские увозили Машеньку.

— Я ничего не понимал, — говорил он, и голос его срывался. — Мама твердила, что это какая-то ошибка, что Полина сошла с ума, что… Но я не верил. Не мог поверить. Позвонил в участок, там сказали, что ты подала заявление, что ребёнок передан матери по закону. Я спросил, какое заявление, и они… они рассказали. Про побои, про угрозы, про…

Он поднял на неё глаза, полные боли, вины, отчаяния.

— Скажи, что это неправда. Скажи, что это какая-то ошибка. Моя мать… Она не могла… Она бы никогда…

— Посмотри на меня, — тихо сказала Полина.

Он смотрел на синяк под глазом, на рассечённую губу, на ссадину на скуле.

— Это сделала твоя мать. Вчера вечером, в своей комнате. Она била меня и говорила, что я — позор вашей семьи, что она заставит тебя развестись со мной, что заберёт Машеньку, что я… что я исчезну навсегда, если попробую сопротивляться.

Максим молчал. Лицо его было серым, неживым.

— Я не верил, — наконец произнёс он. — Когда полиция говорила, я не верил. Думал, это какое-то недоразумение. Но теперь… — Он встал, подошёл к окну. Плечи его вздрагивали. — Всю ночь я думал, вспоминал, как она всегда была такой — жёсткой, контролирующей. Как отец молчал, когда она кричала. Как я молчал, когда она унижала тебя. Я думал, это просто её характер, что она желает добра, а просто не умеет выражать. Но это… это не характер. Это… это болезнь.

Он повернулся.

— Полина, я виноват. Перед тобой, перед Машенькой, перед нами. Я должен был защищать вас, а вместо этого…

— Да, — сказала Полина. — Должен был, но не защитил.

Слова прозвучали жёстко, но она не могла иначе. Четыре года молчания, терпения, уступок. Всё это рвалось наружу.

— Я пыталась говорить тебе. Много раз. Но ты не слышал. Или не хотел слышать. Тебе было проще соглашаться с ней, чем спорить. Проще делать вид, что всё нормально, чем признать, что твоя мать чудовище.

— Я знаю, — прошептал он. — Я всё знаю. И я… я не знаю, как это исправить. Но я хочу. Хочу исправить. Хочу быть рядом с тобой, с Машенькой. Хочу быть настоящим мужем. Настоящим отцом.

Полина молчала. Смотрела на него. На этого мужчину, которого любила, несмотря ни на что. На его сгорбленные плечи, на его красные глаза, на его дрожащие руки.

— Это не просто слова, — наконец сказала она. — Ты понимаешь? Это не «прости, я больше не буду». Это выбор. Ты должен выбрать. Я и Машенька — или твоя мать. Третьего не дано.

— Я выбираю вас, — сразу ответил он. — Тебя, Машеньку, нашу семью.

— Без колебаний? Легко сказать. А когда твоя мать позвонит? Заплачет. Скажет, что ты предаёшь её. Что она всё делала ради твоего блага. Ты выдержишь?