Цена врачебной ошибки: что заставило уволенного кардиолога вернуться к пациенту
Иногда жизнь рушится не с оглушительным грохотом, а с едва слышным шелестом подписываемого приказа об увольнении. Анна наивно полагала, что самое страшное предательство она пережила прошлой осенью, глядя на оставленные мужем ключи на кухонном столе. Она еще не знала, что истинным испытанием станет сырой ноябрьский вечер 2004 года, заставивший ее, успешного врача, голыми руками разгребать мерзлую кладбищенскую глину.
Ведь именно там, под слоем ледяной земли, скрывалась чудовищная ложь влиятельного богача.
Запах мужского одеколона с нотками терпкого можжевельника до сих пор фантомом преследовал Анну по утрам, напоминая о пустой половине двуспальной кровати. Минул ровно год с того промозглого ноябрьского вечера, когда сухо щелкнул замок входной двери, оставив после себя лишь нераспечатанный белый конверт на кухонной клеенке.
Кардиология стала ее единственным спасательным кругом, прочной суровой нитью, удерживающей над зияющей воронкой одиночества. Но сегодня эта нить с жалобным звоном лопнула.
— Подписывайте, Руднева, и давайте без сцен.
Тяжелый граненый стакан с остывшим чаем звякнул о стеклянную столешницу, когда главный врач Аркадий Львович нервно отодвинул от себя тонкую картонную папку. Анна смотрела на печатные строчки приказа об увольнении. Бумага казалась неестественно белой, режущей зрение в тусклом свете люминесцентных ламп.
В горле пересохло, шершавый ком мешал сделать полноценный вдох.
— Аркадий Львович… — голос Анны звучал глухо, почти шепотом. — Миронов выписался абсолютно здоровым человеком. Его кардиограмма была идеальной. Я лично проводила осмотр перед выпиской. Его смерть… Это какая-то чудовищная нелепость.
Главврач грузно поднялся, навалившись животом на край стола. В 2004 году Белозерская центральная больница только начала получать приличное финансирование из бюджета. И скандал с гибелью крупного бизнесмена грозил разрушить все планы руководства.
— Нелепость? — Аркадий Львович оперся потными ладонями о бумаги, нависая над Анной. Пахнуло валидолом и застарелым табаком. — Человек умирает от обширного инфаркта спустя сутки после того, как вы, наш ведущий специалист, отправляете его домой с формулировкой «здоров». Вы понимаете, какие люди уже звонили мне из городской администрации?
— У него не было предпосылок к инфаркту. — Пальцы Анны, привыкшие ювелирно нащупывать пульс, сейчас мелко дрожали, теребя жесткую ткань шерстяной юбки. — Он симулировал приступы, выпрашивал дорогие препараты, требовал отдельную палату. Я уверена, результаты вскрытия докажут мою правоту.
— Вскрытия не будет. Доверенные лица Миронова оформили отказ по религиозным соображениям. Тело уже предали земле. Сегодня утром.
Главный врач пододвинул к ней синюю шариковую ручку. Пластиковый корпус неприятно холодил кожу. Анна медленно вывела свою фамилию.
В ту же секунду она физически ощутила, как обрывается ее связь с этим местом. Больше никаких ночных дежурств, спасительного запаха хлорки и спирта, писка кардиомониторов, даривших иллюзию контроля над чужими жизнями, когда своя собственная летела под откос.
Выйдя в ледяной коридор, выкрашенный масляной краской фисташкового цвета, Анна прислонилась спиной к прохладной стене. Мимо, шурша накрахмаленными халатами, торопливо прошли две молодые медсестры из приемного покоя.
— Бедная старушка, — долетел до Анны взволнованный шепот одной из них. — Представляешь, ей сообщили о смерти сына по городскому телефону. Прямо в лоб, без подготовки. Скорая еле успела довезти. Давление за 200, пульс нитевидный.
— Мать Миронова? Того самого богатенького пациента Анны Сергеевны?
