Цена врачебной ошибки: что заставило уволенного кардиолога вернуться к пациенту
— Ага. Говорят, он с ней лет пять не общался, стеснялся своей простой родни. Она, как узнала, рухнула прямо в коридоре коммуналки. Сейчас в реанимации на аппаратах лежит. Жалко до безумия.
Анна инстинктивно шагнула в сторону отделения интенсивной терапии. Кровь толчками ударила в виски, заглушая больничный шум. Она хотела подойти к дверям реанимации, проверить листы назначений, предложить свою помощь коллегам, но путь ей преградил дюжий охранник.
— Извините, Анна Сергеевна. Приказ главврача. Вам запрещено находиться в лечебных корпусах.
Собрав в коробку из-под ксерокса свои немногочисленные вещи: кружку с отбитой ручкой, старый медицинский справочник и засохший цветок в пластиковом горшке, Анна вышла на улицу.
Ноябрьский ветер с размаху ударил в лицо, забираясь под воротник драпового пальто. Небо над Белозерском висело низко, напоминая грязную овечью шерсть. Анна не поехала домой. Ноги сами понесли ее к цветочному ларьку возле автобусной остановки.
— Четное количество, — продавщица, кутаясь в пуховую шаль, недоверчиво посмотрела на покупательницу.
— Да, четыре красные гвоздики, пожалуйста.
Анна протянула измятую сторублевую купюру. Жесткие, словно проволока, стебли цветов больно впились в голую ладонь.
Дорога до городского кладбища заняла сорок минут на дребезжащем старом автобусе. Анна смотрела в мутное стекло, за которым проносились серые панельные многоэтажки, и пыталась понять, почему ее так тянет на могилу человека, из-за которого разрушилась ее жизнь. Ей нужно было попросить прощения или, наоборот, выплеснуть мертвому лицемеру всю скопившуюся ярость за страдания его старой матери.
Кладбище встретило ее тяжелым, влажным запахом прелой листвы и сырой земли. Кованые ворота жалобно скрипнули, впуская Анну в царство вечного молчания. Она брела по узким асфальтированным дорожкам, читая номера участков. Двенадцатый. Тринадцатый. Вот и элитный сектор, где хоронили городскую знать.
Могилу Бориса Миронова найти было нетрудно. Гора свежих еловых ветвей, огромные венки с золочеными лентами и массивный дубовый крест, еще не успевший потемнеть от непогоды. Временная лакированная табличка гласила: «Миронов Борис Николаевич».
Неподалеку, мерно шаркая метлой по асфальту, трудился пожилой мужчина. На нем было старое, но удивительно чистое твидовое пальто, из-под которого виднелся воротник изношенного вязаного свитера. Дужки очков в роговой оправе были аккуратно перемотаны синей изолентой.
— Новому постояльцу цветы принесли, милая барышня? — голос старика прозвучал неожиданно глубоко и бархатисто, с правильными театральными интонациями.
Анна вздрогнула и обернулась. Мужчина оперся на черенок метлы, внимательно разглядывая ее из-под густых седых бровей.
— Я его лечащий врач, — зачем-то оправдываясь, произнесла Анна, чувствуя себя виноватой школьницей.
— Врач, стало быть… Целительница тела. А я вот, Михаил Игнатьевич, к вашим услугам, когда-то врачевал души литературой. Но, как писал Антон Павлович Чехов, чужая душа — потемки. Своих-то мы часто не видим, не то что чужих, — старик горько усмехнулся.
В этой кривой улыбке промелькнула такая застарелая и невыносимая тоска, что Анне стало не по себе. Она почувствовала, что за его красивыми словами кроется тяжелая личная вина, которую он прячет за цитатами великих классиков.
— Анна Руднева. — Она зябко повела плечами, поправляя съехавший шарф.
— Рад знакомству, Анна. Не задерживайтесь здесь долго. Ступайте. Ноябрьский воздух коварен, застудите горло.
Михаил Игнатьевич почтительно кивнул и медленно побрел по аллее, шурша опавшей листвой.
Анна осталась одна. Она подошла вплотную к свежему рыхлому холму, положила цветы на колючие лапы еловых венков.
— Как же так получилось, Борис Николаевич?
