Цена врачебной ошибки: что заставило уволенного кардиолога вернуться к пациенту
— Тепло там было, иномарка. Один из них фляжку протянул. «Пей, — говорит мужик, — согрейся, на улице ноябрь лютует». Я и глотнул. Сладковатое что-то, вроде настойки. А дальше словно провал. Темнота, вата в голове. Очнулся, лежу в тесноте, доски над самым носом, дышать нечем. Земля сверху сыплется, глухо так стучит. Думаю, всё, конец мне.
Анна закрыла глаза, массируя пальцами пульсирующие виски. Пазл сложился окончательно, поражая своей хладнокровной жестокостью. Борис Миронов. Этот лощеный делец с бархатным голосом инсценировал свою смерть, чтобы сбежать от кредиторов или правосудия. Врач, выписавшая его здоровым, стала идеальным «козлом отпущения». Ее репутация была разрушена, чтобы смерть выглядела как врачебная ошибка. А вместо Бориса в дешевом сосновом гробу похоронили одурманенного, никому не нужного работягу.
— Нужно немедленно звонить в милицию, — Анна решительно поднялась с табурета. — Заявление напишем, я дам показания.
Кружка в руках Степана жалобно звякнула. Мужчина вжался в спинку дивана, в его глазах плескался первобытный ужас.
— Нет, умоляю, не надо милиции! — Он попытался встать, но ноги не слушались. — У меня паспорта нет, бригадиры на прошлой стройке отобрали. Скажут, что я сам туда залез или украсть чего хотел. Посадят меня, доктор, жена в деревне с голоду помрет!
— Анна Сергеевна, — мягко, но веско произнес Михаил Игнатьевич. Он стоял у окна, вглядываясь в густеющие сумерки. — Степан прав. Если мы сейчас поднимем шум, те люди, что провернули эту дьявольскую постановку, быстро узнают о провале. Вы понимаете, какие деньги здесь замешаны? Нас с вами, простите за грубость, сотрут в порошок. 2004 год на дворе. Нравы не сильно от 90-х ушли. Мне терять нечего. Я свой век почти отжил. А вам еще жить.
Старик отвернулся от окна. Его лицо в полутьме казалось высеченным из серого камня.
— Я сейчас пойду и зарою могилу обратно. Венки расставлю, как было. Пусть думают, что их план удался. А Степан пока поживет у меня. Места хватит, картошки в погребе тоже. Переждет, окрепнет. А вы, Анна, ступайте домой. Вам нужно все тщательно обдумать.
Анна хотела возразить, но поняла, что бывший учитель прав. Вступать в открытую конфронтацию с теми, кто способен заживо похоронить человека — верная гибель. Ей нужны союзники. Ей нужны доказательства. И главное, она не могла выбросить из головы пожилую мать Бориса, которая прямо сейчас цеплялась за жизнь в реанимации из-за подлой лжи своего сына. Эта несправедливость жгла изнутри, требуя действий.
Оставив все наличные деньги, что были в кошельке, на столе перед Михаилом Игнатьевичем, Анна вышла из сторожки.
На улице уже окончательно стемнело. Ночной мороз начал прихватывать влажную землю, превращая лужи в хрустящее стекло. Дорога до трассы показалась ей бесконечной. Анна шла быстро, кутаясь в тонкое пальто, чувствуя, как ледяной ветер пробирает до самых костей. Возле ворот кладбища тускло светил желтый фонарь, выхватывая из темноты силуэт одинокой машины. Старая «Волга» с шашечками на крыше.
Анна дернула на себя тугую дверцу и опустилась на заднее сиденье. В салоне пахло дешевым ванильным ароматизатором и машинным маслом. Из старой магнитолы тихо лилась инструментальная музыка.
— В центр, на Центральную, пожалуйста, — произнесла Анна, стуча зубами от холода.
Водитель повернул голову. Это был крупный, широкоплечий мужчина лет сорока. Густые волосы с заметной проседью были коротко острижены. В тусклом свете салонной лампочки Анна заметила на его левой щеке глубокий неровный шрам, уходящий под воротник куртки. На пассажирском сиденье рядом с ним лежала массивная трость с отполированной деревянной ручкой.
Мужчина не стал задавать вопросов о том, что женщина делает одна ночью на кладбище. Он молча включил печку на полную мощность. Поток горячего воздуха ударил Анне в ноги, заставив ее судорожно выдохнуть. Водитель потянулся к бардачку, достал упаковку влажных салфеток и, не оборачиваясь, протянул их назад.
— Держите. Землю с рук стереть.
Голос его оказался глубоким, низким, с легкой хрипотцой. Он говорил рублеными, четкими фразами. Анна с благодарностью взяла салфетку. Химический запах лимона смешался с запахом кладбищенской глины. Она палец за пальцем оттирала грязь, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Машина плавно тронулась с места, мягко покачиваясь на неровностях дороги. Водитель вел уверенно, не делая резких движений.
— Плохой день? — коротко спросил он, глядя на Анну через зеркало заднего вида. В его внимательных глазах не было пустого любопытства, только спокойное и тяжелое понимание человека, который сам видел в жизни немало горя.
Анна подняла взгляд, встретившись с его отражением в зеркале. Ей безумно хотелось выговориться, выкрикнуть всю правду о пустом гробе, об инфаркте матери Миронова, о собственном увольнении. Но она лишь крепче сжала испачканную салфетку.
— Худший в моей жизни, — тихо ответила Анна, отворачиваясь к заиндевевшему окну, за которым проносились темные силуэты Белозерска. — Но завтра, завтра всё изменится.
Таксист, которого звали Илья, ничего не ответил. Он лишь прибавил газу, увозя Анну прочь от царства мертвых обратно к живым. Где ее ждала битва, к которой она пока была совершенно не готова.
Пробуждение началось с тянущей и тупой боли между лопаток. Анна с трудом оторвала голову от подушки, чувствуя, как каждая мышца мстит за вчерашнюю борьбу с промерзшей глиной. За окном занимался тусклый рассвет, размазывая по стеклу серые тени голых тополей. В квартире стояла звенящая, давящая тишина, прерываемая лишь мерным гудением старого холодильника на кухне.
Анна спустила босые ноги на холодный линолеум. Ворс домашнего халата казался колючим, раздражал кожу. Она подошла к кухонному столу, где со вчерашнего вечера стояла нетронутая чашка. Поверхность остывшего чая затянулась мутной пленкой. Взгляд упал на дисковый телефонный аппарат цвета слоновой кости. Ей нужно было знать. Эта мысль пульсировала в висках, перебивая физическую боль в теле.
Анна протянула руку к трубке. Пластик скользил во влажных пальцах. Она судорожно прокручивала диск, набирая номер ординаторской отделения кардиологии. Длинные гудки тянулись бесконечно, царапая слух. Наконец на том конце провода раздался щелчок.
— Кардиология, слушаю. — Голос старшей медсестры Нины звучал приглушенно, словно она прикрывала трубку ладонью.
— Ниночка, это Руднева. Доброе утро.
Повисла тяжелая пауза. Анна почти физически ощутила, как медсестра по ту сторону провода нервно оглядывается на закрытую дверь кабинета заведующего.
— Анна Сергеевна, вам же нельзя сюда звонить. Аркадий Львович строго-настрого запретил с вами связываться. Говорит, вы теперь персона нон грата.
— Я знаю, Нина, я не по работе. Скажи мне только одно: как мать Миронова? Клавдия Ивановна, кажется. Ее удалось стабилизировать?
