Цена врачебной ошибки: что заставило уволенного кардиолога вернуться к пациенту

В трубке послышался судорожный вздох. Словно кто-то скомкал сухой бумажный лист.

— Не удалось, Анна Сергеевна. Клавдия Ивановна ушла в три часа ночи. Обширный трансмуральный инфаркт. Мы дефибриллятор дважды запускали, адреналин кололи. Всё без толку. Сердечная мышца просто разорвалась. Да и как тут выжить, когда соседка по коммуналке в лоб выпалила: «Сын твой Борька помер». Старушка же им одним жила. Пенсию свою крошечную копила. Всё ждала, когда же в гости приедет. А он пять лет носа не казал.

Анна медленно опустила трубку на рычаг. Пространство тесной кухни внезапно потеряло очертания. Борис Миронов убил свою мать. Не физически, не ядом и не ножом. Он уничтожил ее своим эгоизмом, своей фальшивой смертью. Ради того, чтобы спасти собственные деньги и избежать ответственности, он принес в жертву человека, который дал ему жизнь. Эта несправедливость жгла изнутри, отдаваясь во рту горьким металлическим привкусом.

Отчаяние требовало выхода. Анна бросилась в прихожую, на ходу натягивая плотные брюки и колючий шерстяной свитер. Ей необходимо было действовать. План зрел в голове, приобретая четкие и жесткие контуры. Миронов не должен уйти от ответа. Степан, этот несчастный обманутый рабочий, стал ключом к разгадке. Но Анна понимала: одной ей эту стену не пробить. Нужен кто-то, кто знает изнанку жизни лучше, чем врач, привыкший к стерильности операционных.

Она вспомнила ночного таксиста. Илья. Человек с тяжелым взглядом и глубоким шрамом, чье молчание вчера оказалось красноречивее любых утешений. Анна порылась в кармане пальто и достала смятый прямоугольник визитки, который он протянул ей вместе со сдачей.

Таксопарк номер четыре. Позывной — Гранит.

Анна сняла трубку телефона.

— Диспетчерская. Машину заказываем? — раздался бодрый женский голос.

— Здравствуйте. Мне нужен водитель с позывным Гранит. Это возможно? На улицу Строителей, дом восемнадцать.

— Илью? Сейчас передам. Ожидайте, барышня, минут через двадцать подъедет.

Желтая «Волга» вынырнула из-за поворота ровно в назначенное время. Шины шуршали по тонкому слою утренней изморози. Анна открыла пассажирскую дверь и села на переднее сиденье. В салоне по-прежнему пахло ванилью и крепким табаком.

Илья перевел рычаг коробки передач, не глядя на пассажирку. Его профиль на фоне серого уличного света казался высеченным из камня. Массивная трость с деревянной ручкой покоилась между сиденьями.

— Куда сегодня? Снова в царство теней? — Голос Ильи звучал ровно, но в нем слышалась скрытая напряженность.

— На городское кладбище, — Анна застегнула пуговицу на воротнике пальто, прячась от сквозняка. — И дело вовсе не в тенях. Там остались живые, которым нужна помощь.

Илья бросил на нее короткий и цепкий взгляд. Его широкие ладони уверенно сжимали руль.

— Живым на погосте делать нечего. Если только они не прячутся от тех, кто еще хуже мертвецов.

Анна поразилась его проницательности. Этот человек читал реальность без лишних предисловий.

— Вы бывший военный? — спросила она, разглядывая его крупные кисти с выступающими венами.

— Спасатель. — Илья чуть сбросил скорость перед трамвайными путями. Машину мягко качнуло. — Был им. До пожара на складах химического завода три года назад. Балка рухнула, ногу перебило в трех местах. Теперь вот баранку кручу. Людей спасать больше не получается.

В его коротких рубленых фразах не было жалости к себе. Анна вдруг поняла, что перед ней сидит человек, который так же, как и она, лишился главного смысла в жизни.

— Меня вчера уволили, — неожиданно для самой себя произнесла Анна. Слова вырвались наружу, ломая внутренний барьер. — Из-за пациента. Он инсценировал свою смерть. А в гробу, который я вчера раскопала, лежал другой человек. Живой. Одурманенный работяга.

Она замолчала, ожидая, что таксист сочтет ее сумасшедшей. Но Илья лишь сильнее сжал руль.

— Заявление в милицию писали? — спросил он деловым тоном, словно раскапывать чужие могилы было для него ежедневной рутиной.

— Рабочий боится. У него нет паспорта. Он приехал из деревни на заработки. Если мы пойдем в органы сейчас, эти люди просто переедут нас катком. Мне нужно собрать доказательства. Узнать, кто помогал Борису Миронову провернуть эту аферу.

Илья резко затормозил у чугунных ворот кладбища и повернулся к Анне всем корпусом. Его темные глаза смотрели в упор, проникая в самую суть.

— В одиночку вы туда не полезете, доктор. Завязнете. Люди, которые способны заживо похоронить человека ради страховки или ухода от долгов, вас за десять копеек продадут.

Он заглушил мотор и потянулся за своей тростью.

— Вы со мной пойдете? — Анна с удивлением посмотрела на его хромую ногу.

— Я же сказал, спасать людей у меня больше не получается. Но вот вытаскивать их из дерьма я еще не разучился. Показывайте дорогу.

Они шли по узким аллеям, минуя покосившиеся кресты и помпезные мраморные памятники. Морозный воздух щипал щеки, под подошвами ботинок хрустели обледенелые лужи. Домик смотрителя показался из-за деревьев серым пятном. Из кирпичной трубы вился тонкий дымок, растворяясь в пасмурном небе.

Толкнув тяжелую, обитую дерматином дверь, Анна шагнула в тепло. Михаил Игнатьевич сидел за дощатым столом, чистя перочинным ножом мелкую картошку. На плите мерно булькала алюминиевая кастрюля. Старик был одет в свой неизменный свитер, очки в роговой оправе привычно сползли на кончик носа. На диване, укрытый с головой байковым одеялом, тихо спал Степан. Его дыхание было ровным, без вчерашних пугающих хрипов.

— Доброе утро, Анна! — Старик отложил нож и вытер руки о льняное полотенце. Его взгляд переместился на Илью, заполняющего собой дверной проем. — А это, смею предположить, ваше подкрепление? Как писал Борис Пастернак: «Быть знаменитым некрасиво», а вот быть надежным — бесценно. Проходите, молодой человек.

— Михаил Игнатьевич, — старик кивнул.

— Илья, — коротко представился таксист, пожимая сухую, но крепкую руку старика. — Как пациент?

— Физически идет на поправку. Пьет отвар ромашки, ест сухари. А вот морально сломлен. Боится собственной тени. Уверяет, что те двое, что его напоили, приедут добивать.

Анна сняла пальто, повесив его на ржавый гвоздь у входа.

— Михаил Игнатьевич, Клавдия Ивановна скончалась этой ночью, — тихо сказала она. — Мать Миронова. Не выдержало сердце.

Старик замер. Лицо его потемнело, глубокие морщины вокруг рта обозначились резче. Он медленно опустился на табурет, глядя в одну точку.

— Какая жестокая ирония судьбы, — прошептал бывший учитель. — Сын покупает себе новую жизнь ценой жизни той, что его породила. Грех этот несмываемый. Знаете, Анна, я ведь тоже перед своей дочерью виноват. По-своему, конечно, но от того не легче.

Он поднял на Анну выцветшие глаза, в которых стояла невыразимая боль прошлых лет.

— Всю жизнь я посвятил чужим детям, ученикам своим. Возился с ними после уроков, стихи им читал, в походы водил. А родная дочка Лизонька росла сама по себе. Ждала меня по вечерам у окна, а я все на педсоветах да на литературных кружках. Когда жена слегла, Лиза за ней ухаживала, а я… Я спасался работой, не мог смотреть на угасание супруги. А когда жены не стало, дочь просто выставила мои вещи за дверь. Сказала: «Иди к своим ученикам, папа, у меня отца нет». И знаете, что самое страшное? Она была права.

В сторожке повисла тяжелая тишина. Только тихо шипела вода, переливаясь через край алюминиевой кастрюли на горячую конфорку. Илья опирался на свою трость, опустив голову. В его позе читалось напряженное понимание человека, которому тоже знакомо чувство непоправимой вины.

Внезапно с улицы донесся странный звук. Резкий скрежет металла о камень, прерываемый тихим детским всхлипыванием. Илья первым шагнул к двери, мгновенно преобразившись. Его движения стали быстрыми, собранными.

На соседнем участке, у скромной могилы, обнесенной облупившейся голубой оградкой, стоял маленький мальчик. На вид ему было лет семь. На нем была слишком легкая для ноябрьских заморозков осенняя курточка, застегнутая на все пуговицы, и вязаная шапка, надвинутая на самые брови. В посиневших от холода руках ребенок держал обломок ржавого металлического совка, которым отчаянно пытался соскоблить лед с мраморной плиты.

— Мама не любит, когда грязно… — бормотал мальчик себе под нос, размазывая грязной варежкой слезы по бледным щекам. — Я сейчас, мамочка. Я быстро уберу.

Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Инстинкт, дремавший в ней все эти годы из-за невозможности иметь собственных детей, сейчас ударил с колоссальной силой. Она шагнула к оградке, на ходу стягивая с шеи свой теплый кашемировый шарф.

— Эй, боец! — голос Ильи раздался раньше, чем Анна успела заговорить. Таксист подошел к мальчику, припадая на больную ногу, и опустился перед ним на корточки, не обращая внимания на ледяную грязь. — Ты зачем инструмент портишь? Лед совком не берут. Тут соль нужна или горячая вода.

Мальчик испуганно отшатнулся, выронив совок. Его огромные серые глаза с ужасом уставились на шрам, пересекающий щеку мужчины.

— Я…