Цена врачебной ошибки: что заставило уволенного кардиолога вернуться к пациенту
я просто убираю. Дядя Коля сказал, что если я уйду из дома, то могу идти хоть на кладбище. Я и пришел к маме.
— Дядя Коля — это кто? — мягко спросила Анна, набрасывая шарф на худенькие плечи ребенка. От мальчика пахло сыростью и кислым запахом нестираной одежды.
— Отчим! — мальчик шмыгнул носом. — Мама на заводе работала, на складах. Там три года назад пожар был страшный, она не успела выйти. А дядя Коля теперь все время пьет и кричит.
Анна резко обернулась к Илье. Лицо таксиста стало серым, как пепел. Круг замкнулся, стягивая их судьбы в тугой, кровоточащий узел. Эхо чужой боли отозвалось в каждом из них с новой, оглушительной силой.
Илья медленно выпрямился, опираясь на массивную трость. Деревянная ручка глухо скрипнула под тяжестью его широкой ладони. Шрам на левой щеке налился свинцовой тяжестью, словно невидимая нить натянулась между его покалеченным лицом и испуганными глазами ребенка. В воздухе повисла плотная, звенящая тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом мерзлой листвы, которую ветер гонял по мраморным плитам.
— Тебя как зовут, герой? — голос таксиста звучал непривычно мягко, растеряв всю свою прежнюю рубленую резкость.
— Павлик. — Мальчик шмыгнул красным от мороза носом и крепче вцепился в края Анниного кашемирового шарфа, пахнущего тонкими цветочными духами.
— Пойдем в тепло, Павел. Лед никуда не денется, а вот ты простудишься.
Илья протянул свою огромную в грубых мозолях руку. Мальчик секунду колебался, глядя на пугающий шрам незнакомца, но холод оказался сильнее страха. Маленькие ледяные пальцы робко легли в широкую ладонь бывшего спасателя. Анна шла следом, чувствуя, как внутри разворачивается тугая пружина необъяснимой нежности к этому брошенному ребенку. В ее просторной, идеально чистой квартире годами не звучал детский смех. Там царил стерильный порядок, который теперь казался ей не достижением, а приговором.
Когда они вернулись в сторожку, Михаил Игнатьевич не проронил ни слова лишних расспросов. Бывший учитель литературы обладал тем редким тактом, который позволяет лечить чужие раны молчаливым присутствием. Он проворно достал из буфета глубокую фаянсовую тарелку с отбитым краем, щедро наложил дымящейся разваристой картошки и бросил сверху толстый кусок желтого сливочного масла. Запах горячей еды мгновенно заполнил крошечное помещение, вытесняя затхлый дух старых книг и сырых дров.
Павлик ел торопливо, обжигаясь, роняя крошки на колени. Илья устроился на низком табурете у самой печи. Жар от раскаленного чугуна бил по его искалеченной ноге, принося временное облегчение ноющей боли. Он неотрывно смотрел на жующего Павлика.
Три года. Ровно три года он просыпался по ночам в холодном поту, чувствуя едкий запах горящего пластика и слыша крик женщины, которую не смог вытащить из-под обрушившихся перекрытий склада. Он ежемесячно переводил часть своего скудного заработка в фонд помощи сиротам, отправляя переводы анонимно, без обратного адреса. Пытался откупиться от собственной совести. И вот эта совесть сидела сейчас перед ним, уплетая картошку за обе щеки.
— Крепкий парень, — глухо произнес Илья, ни к кому конкретно не обращаясь. — Без матери расти — как по битому стеклу босиком ходить. А с таким отчимом, как дядя Коля, и вовсе минное поле.
— Он не вернется на это минное поле. Я забираю Павлика к себе, — Анна подняла на него глаза. В ее взгляде читалась твердая, не терпящая возражений решимость.
На продавленном диване заворочался Степан. Рабочий откинул байковое одеяло и сел, растирая руками заспанное помятое лицо.
— Доктор дело говорит, — прохрипел Степан, откашливаясь. — Я в своей деревне таких Колей насмотрелся. За бутылку водки родную мать продадут, не то что пасынка. Забирайте мальца, а я… Я, наверное, вечером на товарняк проберусь. До родных краев как-нибудь доеду. Нельзя мне здесь. Эти двое на иномарке, они ведь не успокоятся, если узнают, что я из ящика вылез.
— Никуда вы не поедете, Степан, — отрезала Анна. Она выпрямилась, одергивая подол шерстяного свитера. В эту минуту в ней снова проснулся тот жесткий, уверенный врач-кардиолог, привыкший бороться за чужие жизни до последней секунды. — Если вы исчезнете, Борис Миронов останется безнаказанным. Он продолжит ломать судьбы. Из-за него умерла его старая мать. Вы чуть не задохнулись под толщей земли. Меня выбросили из профессии, как использованный бинт. Мы обязаны его остановить.
Михаил Игнатьевич снял очки и принялся протирать стекла краем фланелевой рубашки.
— Лев Николаевич Толстой писал: «Всё разнообразие, вся прелесть, вся красота жизни слагается из света и тени». Но господин Миронов решил оставить после себя лишь беспросветный мрак. Анна права. Зло, оставшееся без ответа, множится. Но как вы планируете вывести его на чистую воду? У нас нет ни связей в высоких кабинетах, ни милицейских погонов. Мы — уволенный врач, хромой таксист, беглый рабочий, старый сторож и семилетний сирота. Прямо скажем, воинство не самое грозное.
Илья тяжело поднялся с табурета. Трость стукнула по дощатому полу, словно ставя точку в сомнениях старика.
— Миронов не мог испариться по щелчку пальцев, — таксист накинул на плечи свою куртку. — Человек с такими деньгами всегда оставляет след. Перед тем как лечь в гроб, он должен был перевести свои активы, продать недвижимость, подготовить пути отхода. В 2004 году наличку вагонами через границу уже не возят.
— И как нам найти эти следы? — Анна подошла к Илье, глядя на него снизу вверх. Разница в росте заставляла ее слегка запрокидывать голову.
— У меня в таксопарке диспетчером работает Зинаида Васильевна. Дама колоритная. До перестройки она трудилась в городском бюро технической инвентаризации, а потом в регистрационной палате. Весь город, кто что покупал и продавал, у нее как на ладони. Связи остались в нужных архивах. Я поеду к ней, попрошу пробить фамилию Миронова. Если он сбрасывал недвижимость перед смертью, Зина найдет концы.
— А я? Что делать мне? — спросила Анна.
— Вы берете Павлика и едете домой. Ваша задача — спрятать ребенка. Я подгоню машину прямо к воротам, а потом наведаюсь к этому самому дяде Коле. Объясню ему популярно, почему мальчик погостит у доброй тети Ани и почему не нужно бежать с заявлением в милицию.
— Вы будете ему угрожать? — Анна нахмурилась, опасаясь, что Илья натворит бед.
— Я просто проведу профилактическую беседу о вреде пьянства и пользе временного опекунства, — Илья криво усмехнулся, но глаза его оставались холодными. — Не переживайте, доктор, грязи на вас не ляжет.
Через десять минут желтая «Волга» медленно ползла по обледенелой дороге прочь от кладбища. Павлик уснул на заднем сиденье, свернувшись калачиком и подложив под щеку ладошку. Он дышал ровно и глубоко, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Анна сидела впереди, глядя на мерный взмах дворников, сметающих с лобового стекла мелкую снежную крупу. В салоне играла тихая музыка.
— Почему вы помогаете мне, Илья? — нарушила молчание Анна. — Вчера вы были просто таксистом, а сегодня ввязываетесь в криминальную историю.
Илья переключил передачу. Металл коробки лязгнул в такт его мыслям.
— Три года назад я выносил с горящего склада людей. Крыша уже пошла винтом, балки трещали. Я нашел женщину, она была без сознания. Взвалил на плечи, понес к выходу, и тут обрушение. Меня отбросило, ногу придавило железобетоном, а она осталась под завалами. Я потом узнал, что у нее остался сын, маленький совсем…
Анна резко повернула голову, воздух в легких на мгновение замер.
— Павлик… — выдохнула она, складывая в уме детали пазла.
— Да, это был склад завода, где работала его мать. Я узнал мальчика по фотографии, которую видел в материалах следствия. Три года я носил этот камень на шее, думал, что нет мне прощения. А сегодня вы привели меня к этой могиле, к этому ребенку. Вы дали мне шанс вернуть долг. Так что, доктор, мы с вами теперь в одной лодке. И грести будем до победного.
«Волга» свернула на проспект Ленина. Впереди их ждала борьба, исход которой никто не мог предсказать. Анна посмотрела на спящего на заднем сиденье Павлика, затем перевела взгляд на уверенный профиль таксиста. Впервые за год, прошедший после ухода мужа, она не чувствовала себя одинокой. Пустота в ее квартире скоро заполнится, а пустота в жизни уже начала отступать перед этой странной, стихийно возникшей семьей, объединенной общей болью и общей жаждой справедливости.
— Снимай куртку, проходи. — Голос Анны прозвучал непривычно громко в гулкой пустоте просторной прихожей.
Квартира на третьем этаже кирпичного дома встретила их запахом дорогой полироли для мебели и застоявшейся тишиной. После ухода мужа Анна маниакально вычищала каждый угол, словно пытаясь вместе с пылью стереть из памяти десять лет брака. Идеально чистый паркет, строгие корешки медицинских справочников на полках, ни одной лишней вещи на поверхностях. Этот стерильный порядок сейчас казался ей враждебным.
Павлик застыл у порога, не решаясь ступить на сверкающий лаком пол. С его раскисших, давно просящих каши ботинок на коврик стекала мутная талая вода. Мальчик неловко дернул заедающую молнию куртки. Влажная синтетика неприятно скрипнула.
— Давай помогу, — Анна опустилась перед ним на колени. Она потянула непокорный бегунок вниз. Под тонкой осенней курткой оказался вылинявший шерстяной свитер, покрытый мелкими катышками. От ребенка пахло сырым подвалом, нестираным бельем и застарелым сигаретным дымом. Запах сиротства при живом отчиме.
— Тетя Аня, а вы меня милиции не отдадите?
