Цена жизни: какую тайну хранила «ведьма» в своем заброшенном доме

Это моя мать.

Антон посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, а потом протянул руку.

– Ладно, сценарист. Попробуем раскопать твоё прошлое. Только давай договоримся: действуем осторожно и никому ни слова. Особенно этому твоему Васильевскому.

Они пожали руки. В этот момент Кирилл почувствовал, что он больше не один.

Областной архив встретил их запахом пыли и старой бумаги. Это был мир тишины, где время, казалось, застыло на пожелтевших страницах. Антонина Петровна, знакомая Антона, оказалась сухонькой, но энергичной женщиной предпенсионного возраста с острым взглядом поверх очков в роговой оправе.

– Пожар в «Синтезе»? – переспросила она, выслушав их полуправдивую историю о курсовой работе по промышленным катастрофам. – Да, помню такое. Шуму тогда много было. Закрытые учреждения, военные разработки. Нам тогда половину документов даже не передали. Всё под грифом «Секретно».

Она повела их вглубь хранилища, между высокими стеллажами, уставленными картонными коробками.

– Вот всё, что есть. – Она указала на несколько пыльных папок. – Акты пожарной инспекции, медицинские сводки, списки пострадавших. Изучайте. Но у вас всего два часа, потом у меня ревизия.

Кирилл и Антон принялись лихорадочно перебирать бумаги. Большинство документов были сухими, казёнными отчётами. «Возгорание произошло в лаборатории №3 в результате короткого замыкания. Площадь пожара составила 300 квадратных метров». Но вот в одной из папок Кирилл наткнулся на список сотрудников, работавших в ту смену. И снова это имя: Волкова Марина Игоревна, лаборант, 28 лет. Сердце забилось чаще. А ниже, в списке погибших, та же фамилия: Волкова М.И., опознана по личным вещам. Обручальное кольцо.

– Вот, смотри. – Он показал документ Антону. – Кольцо. Не тело, а кольцо. Это же косвенная улика, а не доказательство.

– Для того времени, в суматохе, могло и сойти за доказательство, – пробормотал Антон, вчитываясь в строки. – Особенно, если тело сильно обгорело.

В соседней папке они нашли медицинские карты сотрудников. Карта Марины Волковой была почти пустой. Дата рождения, группа крови, отметки о прививках. И одна запись, сделанная за полгода до пожара: «Жалобы на головокружение, тошноту. Диагноз: Беременность 8 недель».

Кирилл застыл, глядя на эту строчку. Беременность. Значит, когда случился пожар, его мать была на четвертом месяце. И он был там. Внутри нее. Эта мысль пронзила его, сделав все происходящее еще более реальным и страшным. Он не просто искал потерянную мать. Он искал историю своего собственного рождения, своего чудом не прервавшегося существования.

– Время вышло, молодые люди! – голос Антонины Петровны прозвучал как приговор.

– Можно нам сделать копии? – взмолился Кирилл.

– Строго запрещено! – отрезала архивариус, но, увидев отчаяние в его глазах, смягчилась. – Ладно, фотографируйте на телефон. Быстро. И чтобы я этого не видела.

Выйдя из архива, Кирилл чувствовал себя одновременно опустошенным и воодушевленным. У них были факты, которые ставили под сомнение официальную версию, но этого было мало.

– Нам нужно найти следователя, который вёл это дело, – сказал он Антону. – Только он может знать детали, которых нет в бумагах.

– Ты думаешь, он что-то вспомнит спустя двадцать лет? – усомнился Антон.

– Должен. Такое не забывается.

Поиски отставного следователя заняли почти неделю. Пётр Семёнович Афанасьев, как выяснилось, после выхода на пенсию переехал в небольшой дачный посёлок под Верхнереченском. Кирилл нашёл его номер через адресные книги. После долгих уговоров Афанасьев согласился на встречу. Он оказался крепким, седым стариком с выцветшими, но всё ещё внимательными глазами. Он встретил Кирилла на пороге своего ухоженного домика, окружённого яблоневым садом.

– Значит, вы тот самый студент, который интересуется старыми делами? – спросил он, пропуская Кирилла в дом. – Что ж, спрашивайте. Память у меня ещё хорошая.

Кирилл, стараясь скрыть волнение, рассказал ему официальную версию: курсовая работа, историческое расследование. Афанасьев слушал, кивая и хитро улыбаясь в усы.

– Курсовая, значит? – хмыкнул он, когда Кирилл закончил. – Ладно, курсовая так курсовая. Помню я этот пожар. Мутное было дело. Нам тогда СБУшники все руки связали. Многое не дали расследовать, быстро всё свернули.

– А что именно было мутным? – подался вперёд Кирилл.

– Многое. Например, то, что пожар начался одновременно в двух местах – в лаборатории и в архиве, где хранились отчёты по разработкам. Не похоже на короткое замыкание, правда? Больше похоже на поджог с целью скрыть следы.

– Следы чего?

– Воровства, скорее всего. – Афанасьев пожал плечами. – Ходили слухи, что из «Синтеза» годами утекали формулы каких-то новых полимеров. Но доказать ничего не удалось. Все концы сгорели в том пожаре.

– А погибшие? – осторожно спросил Кирилл. – Там погибла женщина, Марина Волкова.

При упоминании этого имени лицо следователя изменилось. Он надолго замолчал, глядя в окно.

– Да, была такая, – наконец произнёс он. – Молодая, красивая. Лаборантка. Мы нашли её кольцо рядом с одним из тел, которое невозможно было опознать. Так и записали. Но, честно говоря, у меня всегда были сомнения.

– Почему?

– Потому что в тот же день, точнее, в ночь после пожара, из больницы, куда привезли пострадавших, пропала ещё одна сотрудница. Подруга этой Волковой. Тоже лаборантка. Её привезли с сильными ожогами и черепно-мозговой травмой. Она была без сознания. А ночью просто исчезла из палаты. Никто ничего не видел. Мы искали её, но безрезультатно. Словно в воздухе растворилась.

Кирилл почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– А как… Как фамилия этой подруги? – спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

Афанасьев нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Кажется, Завьялова. Или Захарова. Нет, подожди. – Он встал, подошёл к старому книжному шкафу, достал потёртый блокнот. – Я тогда для себя кое-какие записи делал. – Он полистал страницы. – Вот. Нашёл. Аверина. Светлана Аверина. Она была единственной, кто мог бы что-то рассказать о том, что на самом деле произошло в лаборатории. Но она исчезла.

Кирилл сидел, оглушённый этой новой информацией. Значит, была ещё одна женщина. И она пропала. Может, его мать не просто выжила, а её спасли? Или похитили?

– Скажите… – Он поднял глаза на следователя. – А вы не помните, какие у неё были травмы?

– У этой Авериной? Помню, – кивнул Афанасьев. – Сильные ожоги рук. Особенно запястий. Она, видимо, пыталась что-то горящее от себя отбросить. Всё.

Круг замкнулся. Это было последним недостающим звеном. Кирилл поднялся, чувствуя, как дрожат колени.

– Спасибо вам, Пётр Семёнович. Вы мне очень помогли.

– Да не за что, студент, – усмехнулся старик. – Если раскопаешь что-нибудь интересное для своей курсовой, дай знать. Люблю, когда старые тайны раскрываются.

Возвращаясь в город, Кирилл уже не сомневался. Та женщина, которую все считали Матрёной, была его матерью, Мариной Волковой. А та, что числилась погибшей, на самом деле была её подругой, Светланой Авериной, чьё обручальное кольцо по ошибке приняли за кольцо его матери. Но оставался главный вопрос: почему она исчезла из больницы? И кто ей в этом помог? Ответ мог дать только один человек. И этот человек лежал в реанимации, всё ещё не приходя в сознание.

Неделя превратилась в две. Состояние Матрёны медленно улучшалось. Её перевели из реанимации в обычную палату кардиологического отделения. Она дышала, показатели стабилизировались, но она по-прежнему находилась в состоянии сопора – глубокого угнетения сознания, на грани комы. Она не реагировала на голоса, не открывала глаза. Врачи разводили руками. Сердце мы спасли, но мозг, пострадавший от гипоксии, оставался загадкой.

– Иногда они возвращаются, а иногда так и остаются овощами, – цинично бросил Васильевский во время обхода, заметив Кирилла у палаты. – И что вы будете делать со своим сокровищем, Волков, если она не очнётся? В хоспис сдадите?

Кирилл проигнорировал его выпад. Каждый день после учёбы и работы он приходил к ней. Он сидел у её кровати, держал её за руку, рассказывал о своей жизни, читал вслух учебники по медицине, напевал ту самую колыбельную. Он делал это инстинктивно, веря, что его голос, его прикосновения могут пробиться сквозь пелену беспамятства.

Антон, заехавший как-то в больницу, застал его за этим занятием.

– Ты как сфинкс над ней сидишь, – сказал он, присаживаясь на край кровати. – Думаешь, она слышит?