Два грузчика, пустой дом и засада в сарае: как одна фальшивая рыбалка вскрыла тайную жизнь моей жены
«Ради нас сказала, что всю жизнь со мной мучилась?». «Я устала! — закричала она. — Ты никогда меня не слышал, никогда не хотел менять жизнь».
«Я не собиралась умирать в этом доме с протекающим краном и твоими вечными «потом починю»». «Значит, решила выкинуть кран вместе с сантехником, — тихо сказал я. — Только ты забыла, что этот сантехник тоже немного разбирается, как трубы к закону подводить».
Мы стояли напротив друг друга, почти не дыша. Марина сжалась у стены, словно пытаясь стать невидимой. Но именно она первой нарушила эту ледяную паузу.
«Мам, — вдруг сказала она. — А если папа прав? Если это правда неправильно?».
«Ты тоже против меня? — Оксана обернулась к ней, в голосе истерика. — После всего, что я для тебя делала?». «Ты делала, да, — Марина сжала кулаки. — Не только я делала, но и он делал».
«И дом этот не только твой. И жизнь моя — не поле боя между вами». Вот тут я впервые за все это время увидел в ней не только участницу заговора, но и человека, застрявшего между двумя взрослыми эгоизмами.
Она, конечно, виновата, что пошла за матерью, но и ее использовали как пешку. «Я не хочу, чтобы вы друг друга сажали, — прошептала она. — Я не хочу этих судов, разбирательств. Пап, может, можно просто договориться?».
«Договориться можно было до того, как меня начали выбрасывать, — тяжело сказал я. — Теперь договор будет только письменный, через суд, чтобы потом никто не сказал, что его обманули». Оксана рухнула на стул.
«Ты меня ненавидишь, да?» — спросила она. «Ненависть — это когда еще есть тепло, — ответил я. — У меня к тебе осталось только чувство, что я двадцать лет жил с человеком, которого не знал».
«Я не мщу тебе из злобы, Оксан. Я просто не дам вам наступить мне на горло и сделать вид, что это нормально». Ночь снова прошла в тяжелой тишине.
Только теперь эта тишина была не от моего незнания, а от их страха. Они понимали: план дал трещину. Наутро, когда я пил чай, ее телефон разрывался от звонков.
Голос Артема доносился сквозь тонкую стенку кухни: «Как он успел подать? Ты же говорил, все чисто. А спорить можно, но будет волокита».
«Нет, Оксана, давить на него сейчас опасно: любой наезд он повернет против тебя. Да, про полицию слышал. Пусть визжит, но дом пока трогать нельзя».
Я слушал это и чувствовал странное удовлетворение. Они впервые за долгое время оказались в положении тех, кто оглядывается. И это была не бандитская месть, не битая посуда, а обычные государственные печати, которые внезапно встали на моей стороне.
Прошло несколько месяцев. Суд, экспертизы, допросы, бесконечные бумажки: это был не красивый фильм с быстрым финалом, а долгая, изматывающая война нервов. Оксана пару раз пыталась поговорить по-человечески, предлагала какие-то суммы гривен, мирные соглашения.
Но каждый раз, когда я вспоминал, как она называла мои вещи мусором и как спокойно вычеркивала меня из жизни, внутри что-то жестко говорило: «Нет». В итоге суд признал ту сделку недействительной. Доверенность — просроченной, подпись — сомнительной, процедуру — нарушенной.
Дом вернулся в исходное состояние, по половине на каждого. Артем получил свои неприятности: на него завели проверку по другим делам, и судьба его меня мало интересовала. Жену сажать не посадили, конечно, до уголовки не дотянули, но у нее на лице появился новый штрих — вечная усталость от хождения по инстанциям.
Мы с Оксаной развелись. Без скандала, сухо, через тот же ЦНАП, где она когда-то пыталась меня обойти. Я оставил ей часть гривен, которые удалось вытрясти с тех мутных сделок, забрал свою долю дома и через полгода продал…
