Два грузчика, пустой дом и засада в сарае: как одна фальшивая рыбалка вскрыла тайную жизнь моей жены
«Ты, Серый, главное, ничего не подписывай, не посмотрев. А если что, звони». Вот я и понял, кому позвоню, когда выберусь из этого дурдома.
Нужно будет только выдержать до вечера, до конца их спектакля, а потом сыграть свой. Грузчики заканчивали погрузку, фургоны почти набились моим прошлым. Один из них захлопнул дверь, проверил замок.
«Всё, Артём, можно ехать!» — крикнул он. «Подождите! — ответил тот. — Сейчас хозяйка подпишет, и поедем».
Тишина, которая повисла на пару минут, показалась гуще воздуха. Мне казалось, что я слышу, как скрипит ручка, выводя её имя на бумаге. Оксана, с которой мы когда-то вместе в РАЦСе расписывались, теперь расписывалась под тем, чтобы вычеркнуть меня из этого дома.
И вот именно в эту густую тишину, где-то в глубине меня родилась первая чёткая мысль, сформулированная без эмоций. «Вы у меня ещё пожалеете, что решили, будто я безмозглый слесарь, которого можно выбросить как старый ключ». Когда двери фургонов наконец захлопнулись, двор опустел странным, непривычным образом.
Ни одной моей вещи, ни одной коробки. Ничего, что напоминало бы, что здесь живёт мужчина. Только сарай, гараж и старая лавка у стены, на которой я раньше вечерами сидел с соседями.
Теперь я сидел в тени как чужой и слушал, как трещат по гравию шины машин, вывозящих мои годы. Фургоны выехали по очереди, громко прогрохотав через яму у ворот, которую я сто раз собирался засыпать. Артём задержался, его машина стояла всё там же, у калитки.
Он ещё раз прошёл в дом, потом вернулся на крыльцо. В руках у него была чёрная папка. «Оксана, я поехал, — сказал он. — Вечером спишемся, деньги переведу частями, как договаривались».
«Сначала основной транш, потом остаток, когда закроем регистрацию в Держреєстрі». «Хорошо», — её голос был тихий, почти довольный. «Главное, чтобы ничего не всплыло».
«Ничего не всплывёт, — уверенно ответил он. — Он даже не поймёт сначала, что произошло. А когда поймёт, будет поздно».
Эти слова он сказал с таким равнодушием, будто говорил про какого-то абстрактного клиента. А не про конкретного мужика, который в этот момент сидел в трёх шагах от него, за тонкой стенкой сарая. Я даже задержал дыхание, когда он, спускаясь по ступенькам, бросил взгляд в мою сторону.
На секунду мне показалось, что наши глаза встретились через щель. Но он лишь поправил куртку, бросил окурок на землю, раздавил его носком и сел в машину. Когда двигатель его машины стих за воротами, двор опустел окончательно.
Я ещё немного посидел, чтобы убедиться, что никого нет. И только потом осторожно приоткрыл дверь сарая. Мир вокруг не изменился: те же стены дома, те же трещины на крыльце, тот же облезлый забор.
Только внутри этого мира меня как будто уже не считали частью. Оксана сидела на кухне, я видел её через окно. Она наливала себе чай, движения были резкие, как у человека, который сбрасывает напряжение.
Марина ходила по комнате туда-сюда, то заглядывала в телефон, то в окно. «И что теперь?» — спросила она. «Теперь живём, — ответила мать. — Нормально, по-человечески, без вечных его «нет денег, подожди до аванса»».
«А если он вернётся завтра?»
