Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента

— Он открыл глаза. В них плескался животный страх. Страх остаться без нее. Без ее грубых рук, без ее спокойного голоса, без ее силы, которая держала его на плаву.

— Уйду. Прямо сейчас соберу вещи.

— Нет.

Он схватил ее за руку. Пальцы вцепились в ее запястье мертвой хваткой.

— Не уходи, Полина. Пожалуйста, не уходи. Я сделаю, я все сделаю, только не бросай.

Он заплакал. Но теперь это были другие слезы. Не слезы злости, а слезы очищения. Слезы человека, который заглянул в бездну и отшатнулся от края.

Полина вздохнула. Жесткость ушла из ее лица. Она достала из кармана платок, промокнула ему щеки.

— Ну все. Тихо, тихо. Никто никуда не едет.

Она обняла его голову, прижала к своему животу, как мать прижимает больного ребенка. Глеб уткнулся лицом в жесткую ткань ее форменной рубашки и затих. Только плечи подрагивали.

— Сейчас пойдем к отцу, — сказала она, гладя его по жестким черным волосам. — Ты скажешь ему то, что должен. И перед Анной извинишься по-человечески. Ты ведь и сам чувствуешь, что она любит тебя как родного. А потом мы будем работать. И к весне ты встанешь, я тебе обещаю, Глеб. Ты встанешь, даже если мне придется тащить тебя на себе.

В дверях стоял Аркадий Ильич. Он не ушел наверх. Он стоял в тени коридора и видел все. Видел пощечину, видел истерику. И видел, как эта чужая, суровая женщина, бывшая зэчка, успокаивает его сына так, как не смогла бы успокоить родная мать. Старый директор вытер непрошеную слезу и тихо, стараясь не скрипнуть половицей, ушел в кабинет. Документы в интернат он писать передумал.

Вечер 31 декабря. Дом сиял огнями, пахло мандаринами и запеченным гусем. В гостиной снова нарядили елку. Анна Павловна купила новые шары, еще краше прежних. Глеб сидел за праздничным столом. Он был бледен, щека еще хранила едва заметный след. Но он был чисто выбрит, одет в белую рубашку и бабочку.

— Папа, Анна Павловна, — сказал он, поднимая бокал с соком (алкоголь Полина запретила строго). — Простите меня еще раз, я был дураком. Я вас люблю и благодарен, что вы у меня есть и терпели мой скверный характер.

Анна Павловна заплакала и бросилась его целовать. Аркадий Ильич крякнул, спрятав глаза, и крепко пожал сыну руку.

— Ну, с Новым годом, сынок, с новым счастьем.

Полина сидела в конце стола. На ней было простое платье, которое подарила Анна. Она смотрела на эту семью и впервые за много лет чувствовала тепло. Не от камина, а изнутри. Она посмотрела на Глеба. Тот поймал ее взгляд. Он улыбнулся — слабо, уголками губ — и под столом, незаметно для остальных, попытался пошевелить ногой. Ему показалось, или большой палец действительно дрогнул, повинуясь его воле? Боли не было, было только странное, гудящее напряжение в икрах. Пружина сжималась.

После боя курантов, когда все вышли на улицу запускать фейерверки, Полина подошла к Глебу, оставшемуся у окна.

— Загадал желание? — спросила она.

— Одно. И ты знаешь какое.

— Оно сбудется, — уверенно сказала она. — Я чувствую. А у меня чутье звериное.

За окном в черном небе расцветали огненные цветы салюта. В их отблесках лицо Глеба казалось решительным и взрослым. Детство кончилось, бунт кончился. Началась настоящая война за жизнь.

Весна 2005 года ворвалась в город с оглушительным звоном капели и запахом мокрого асфальта. Снег, почерневший от заводской копоти, оседал, обнажая рыжую прошлогоднюю траву.

В спортивном зале особняка Бариновых пахло потом и разогретым металлом. Глеб висел на брусьях. Его лицо, мокрое от напряжения, напоминало маску мученика. Руки, обросшие буграми мышц, дрожали, удерживая вес тела. Но главное происходило внизу. Его ноги, обутые в тяжелые ортопедические ботинки, не висели плетью. Они искали опору.

— Давай, — голос Полины хлестал, как кнут. — Пятку вниз, чувствуй пол, не виси мешком.

— Я не могу, — прохрипел Глеб, стискивая зубы так, что скрипнула эмаль.

— Можешь! Ты обещал, свадьба через неделю. Ты хочешь въехать туда на коляске, как бедный родственник, или войти как мужик?

— Как мужик.

— Тогда тяни носок. Тяни, я сказала!

Глеб взревел, страшно, утробно, и сделал невероятное усилие. Правая нога, дрожа, но подчиняясь, нашла перекладину шведской стенки. Мышца на бедре дернулась и напряглась, твердая как камень. Он перенес вес. Колено подкосилось, готовое сложиться, но он удержал его силой воли, помноженной на месяцы адской боли.

— Есть, — выдохнула Полина.

Она стояла рядом, готовая подхватить, но рук не протягивала. Он должен сам. Впервые за два с половиной года Глеб стоял. Пусть держась за брусья, пусть всего десять секунд, но он стоял вертикально. Гравитация, его злейший враг, была побеждена. Он поднял голову и посмотрел на Полину. В его глазах стояли слезы, но он улыбался. Широко, шально, как мальчишка, забивший первый гол…