Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента
— Я стою, Полька, я стою!
— Стоишь. — Она отвернулась к окну, пряча влажный блеск в глазах. — А теперь шаг.
Майский день выдался жарким. Ресторан «Империал», самое пафосное место в городе, гудел сотнями голосов. У входа толпились дорогие иномарки, сверкали вспышки «мыльниц», дамы в вечерних платьях поправляли прически, с ужасом косясь на пыль, летевшую с дороги. Свадьба Жанны и Коршунова была событием года. Слияние капиталов, ярмарка тщеславия.
Черный «Гелендваген» Аркадия Ильича подъехал к парадному входу последним. Охранник ресторана почтительно распахнул заднюю дверь, ожидая увидеть, как сейчас начнут выгружать громоздкое инвалидное кресло. Но кресла не было. Из машины сначала вышла Полина. В строгом бежевом костюме, с гладкой прической, она выглядела не как сиделка, а как телохранитель или бизнес-партнер. Она подала руку внутрь салона. Показалась трость. Черная, лакированная, с серебряной рукоятью в виде головы волка. Следом на асфальт опустился ботинок. Потом второй.
Глеб выбрался из машины. Он пошатнулся, навалился на трость, но тут же выпрямился. На нем был идеально сидящий черный смокинг, скрывающий худобу ног. Он был бледен, на лбу выступила испарина, но взгляд… Взгляд был прямым и жестким.
— Готов? — тихо спросила Полина, подставляя ему локоть.
— С тобой — всегда, — шепнул он.
Они двинулись к дверям. Медленно. Каждый шаг давался с боем. Глеб закусывал губу, концентрируясь на каждом движении. Поднять, перенести, поставить, опереться. Трость стучала по граниту ступеней ритмично, как метроном, отсчитывая секунды триумфа.
В банкетном зале играла живая музыка. Гости, человек сто, звенели бокалами, обсуждая невесту и богатство свадьбы.
— Говорят, Баринов-младший приедет, — шептались за столиком. — Жалко парня, говорят, совсем плох, овощ.
В этот момент двери распахнулись. Музыка смолкла не сразу, скрипач еще пиликал какую-то мелодию, пока не заметил, что зал застыл в гробовой тишине. В дверях стоял Глеб. Стоял. Рядом с ним, поддерживая его под руку, стояла Полина.
По залу пронесся вздох. Кто-то уронил вилку. Звон серебра о фарфор прозвучал как выстрел. Жанна, сидевшая во главе стола в пышном белом платье, напоминающем безе, выронила бокал с шампанским. Игристое вино потекло по скатерти, заливая дорогое кружево, но она этого даже не заметила. Ее лицо, тщательно накрашенное, пошло красными пятнами. Глаза расширились от ужаса и неверия. Рядом с ней Коршунов поперхнулся тарталеткой. Он смотрел на Глеба, как на восставшего мертвеца. Бизнес, который он отжал, деньги, которые он присвоил, невеста, которую он увел, потому что Глеб был списан… Все это сейчас в одну секунду потеряло смысл. Перед ним стоял не калека. Перед ним стоял конкурент. Сильный. Опасный.
Глеб сделал шаг в зал. Он шел к столу молодоженов. Тишина была такой плотной, что слышно было, как жужжит муха под потолком. Он остановился в пяти метрах от стола. Ноги дрожали, спина мокла от напряжения, но он стоял скалой.
— Привет, молодые! — Голос Глеба был спокоен. В нем не было ни злости, ни обиды, только ледяная ирония. — Извините, что без цветов, руки заняты. — Он чуть приподнял трость.
Жанна медленно поднялась. Она смотрела на него, и в ее глазах под слоем туши читалась паника. Она вдруг увидела своего новоиспеченного мужа, потного, лысеющего, суетливого Коршунова, и перевела взгляд на Глеба — красивого, сломленного, но собравшего себя заново, стоящего вопреки всему.
— Глеб, — прошептала она, — ты… ты ходишь?
— Как видишь. Не хотел пропустить такое шоу.
Коршунов вскочил, натягивая фальшивую улыбку.
— Брат, ну ты даешь! Это чудо! Врачи же говорили…
— Врачи говорили, что я сдохну, — перебил его Глеб. — А я решил пожить. Выпьем?
Официант трясущимися руками поднес ему бокал. Глеб взял его.
— Я хочу выпить за выбор, — громко сказал он, обводя взглядом притихший зал. — В жизни мы все делаем выбор. Кто-то выбирает деньги, кто-то — любовь, а кто-то выбирает не сдаваться, даже когда его предают. Горько!
Он залпом выпил шампанское и с размаху швырнул бокал в камин. Хрусталь разлетелся сверкающими брызгами.
— Пойдем, Полина, — сказал он, разворачиваясь. — Здесь душно.
Они вышли так же, как и пришли, под стук трости и молчание сотни людей. Только у самой двери Глеб на секунду обернулся. Он встретился взглядом с Жанной. По ее щеке, смывая тональный крем, текла черная дорожка туши. Она поняла. Она все поняла. Она продала настоящее золото ради позолоченной фальшивки. И эту ошибку ей не исправить уже никогда. Эхо боли ударило по ней сильнее, чем любые слова. Она осталась в золотой клетке с нелюбимым мужем, а он ушел, свободный и сильный.
На улице Глеб почти рухнул на сиденье машины. Сил не осталось. Ноги гудели, как высоковольтные провода.
— Ты видела их лица?
