Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента

— Медицинской книжки нет, есть справка об освобождении.

Баринов хмыкнул, подошел ближе, заглянул ей в лицо.

— Сидела, значит. За что?

— Статья 160. Растрата.

— Бухгалтерша, что ли?

— Медсестра.

— Ну-ну, — он обошел ее кругом, оценивая, как лошадь на ярмарке. — Глеб, сын мой, сложный человек. Травма у него не только тела, но и души. Он может нахамить, может ударить. Мне нужна не просто сиделка, которая горшки выносит. Мне нужен человек, который не сломается. У тебя вид битый. Жизнь побила?

— Побила, Аркадий Ильич.

— Это хорошо, битые — они крепче. Значит так, испытательный срок — неделя. Если выдержишь, оформим. Плачу наличными. Проживание здесь, в комнате прислуги. Выходной раз в две недели. Согласна?

— Согласна.

— Тогда пошли, познакомлю с пациентом.

Они поднялись на второй этаж. Широкая лестница, ковры, поглощающие звук шагов. Аркадий Ильич толкнул тяжелую дубовую дверь.

Комната была погружена в полумрак. Тяжелые портьеры задернуты, хотя на улице был день. Воздух спертый, тяжелый. В углу мерцал монитор компьютера, на полу валялись диски, журналы, коробки из-под пиццы. В центре комнаты, в инвалидном кресле современной конструкции, сидел молодой человек. Он сидел спиной к двери, глядя в темный экран выключенного телевизора.

— Глеб, — позвал отец. В голосе властного хозяина завода вдруг проскользнули просительные, почти виноватые нотки. — Я привел новую сиделку. Ее зовут Полина.

Кресло резко развернулось. Полина увидела бледное узкое лицо, обрамленное отросшими черными волосами. Красивое лицо, если бы не гримаса брезгливости и скривившиеся тонкие губы. Глаза у парня были черные, горячечные, полные злой и отчаянной тоски.

— Очередная? — Глеб даже не посмотрел на отца, он сверлил взглядом Полину. — Тетка с вокзала? Пап, ты ее где находишь, на помойке?

— Глеб, прекрати, — устало сказал Баринов.

— А что? Вон пальто на ней молью побито. Сапоги «прощай, молодость». Ты сколько ей платишь, или она за еду работает?

Полина молчала. Она смотрела на него не как на хамского мажора, а как на диагноз. Взгляд профессионала. Расширенные зрачки, тремор рук, нездоровая бледность. Ему больно, — поняла она, — больно физически и невыносимо страшно.

— Я Полина Андреевна, — спокойно сказала она, делая шаг вперед. — Я буду заниматься вашей гигиеной, массажем и приемом лекарств.

— Да неужели?

Глеб схватил со стола тяжелый хрустальный стакан с недопитым соком и, не размахиваясь, швырнул его в сторону Полины. Стакан пролетел в сантиметре от ее виска и с грохотом разбился о стену, обдав обои оранжевыми брызгами и осколками. Аркадий Ильич дернулся, хотел что-то крикнуть, но Полина его опередила.

Она даже не моргнула, лишь медленно наклонилась, подняла крупный осколок стекла и положила его на стол рядом с рукой Глеба.

— Сок был апельсиновый, пятна трудно выводятся, — ровным голосом произнесла она. — Вам придется подождать с обедом, пока я не уберу, иначе вы можете порезать шины колес. А новые покрышки на такую модель, я полагаю, достать сложно.

Глеб замер. Он ожидал крика, слез, испуга. Он привык, что его боятся. Но эта серая невзрачная женщина смотрела на него как на пустое место. Или как на сломанный прибор, который нужно починить. В его глазах мелькнул интерес. Злой, холодный интерес хищника, встретившего достойную жертву.

— Ну давай, — прошипел он. — Убирай, прислуга, посмотрим, насколько тебя хватит.

Полина молча развернулась и пошла искать веник. Она знала одно. Здесь, в этом золотом дворце, будет труднее, чем на лесоповале. Но назад дороги нет. За спиной только запертая дверь проданной квартиры.

Комната для прислуги, которую выделили Полине, была больше, чем вся их с Виктором хрущевка. Окно выходило на глухую кирпичную стену забора, увитую диким виноградом, листья которого в октябре полыхали багрянцем.

Полина поставила на пол клетчатую сумку — все свое имущество. Внутри звякнула алюминиевая кружка, которую она по привычке прихватила с собой. Здесь, среди итальянских обоев в мелкий цветочек и мягкого ковролина, этот звук показался чужеродным, почти неприличным. Кровать была узкой, но застелена бельем такого качества, какого Полина не касалась никогда в жизни. Сатин холодил пальцы, скользил, как вода. Она села на край матраса. Пружины не скрипнули.

Тишина. Вот что давило сильнее всего. В колонии тишины не бывает. Там всегда кто-то кашляет, храпит, плачет во сне, ругается шепотом, шаркает ногами по бетону. Там воздух вибрирует от присутствия сотен несчастных тел. А здесь тишина была ватной, плотной, мертвой. Дом казался не жильем, а музеем, где экспонаты расставлены по местам, а трогать их строго воспрещается.

В дверь деликатно постучали. Полина вздрогнула, по привычке выпрямляя спину.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и на пороге возникла женщина. Лет пятидесяти, с аккуратной укладкой «ракушкой» и глазами побитой собаки. Она была одета в домашний костюм из мягкого велюра. Дорогой, но какой-то бесформенный, словно она пыталась в нем спрятаться.

— Здравствуйте, Полина. — Голос у женщины был тихим, шелестящим. — Я Анна Павловна, супруга Аркадия Ильича.

— Здравствуйте. — Полина встала.

— Сидите, сидите, не нужно. — Анна Павловна махнула рукой, на которой блеснуло кольцо с крупным сапфиром. — Я просто хотела предупредить. Аркадий, он… он человек крутой, старой закалки. А Глеб… Глеб сейчас не в себе. Вы, пожалуйста, не сердитесь на него, ему очень тяжело.

Полина внимательно смотрела на хозяйку дома. Было видно, что эта женщина здесь не госпожа, а скорее дорогая ваза, которую боятся разбить, но часто забывают протирать с нее пыль.

— Я не сержусь, Анна Павловна, я на работе.

— Да, да, конечно, — женщина замялась, теребя пояс халата. — Просто до вас была Людочка, медсестра. Она выбежала оттуда в слезах, сказала, что Глеб плеснул в нее кипятком. Он не специально, понимаете, у него нервы оголены после той аварии. Он ведь собирался жениться. Невеста Жанна, дочь прокурора. Красавица. Она выжила, ни царапины, и через месяц начала отношения с партнером Глеба по бизнесу, представляете?