Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента

Полина представила. Предательство имеет одинаковый вкус, что в бараке, что во дворце. Вкус ржавого железа во рту.

— Я справлюсь, — коротко сказала Полина.

— Дай-то бог. Обед через полчаса. Я распоряжусь, чтобы вам выдали форму. Аркадий не любит, когда персонал ходит в… — она скользнула взглядом по серому свитеру Полины, — …в своем.

Форма оказалась добротной: брючный костюм из плотного голубого хлопка, не стесняющий движений. Полина собрала волосы в тугой узел, глянула на себя в зеркало. Из стекла на нее смотрела не зэчка и не забитая жена, а строгая женщина с лицом, высеченным из камня. Тюрьма забрала у нее мягкость, но дала взамен что-то другое — броню.

В час дня она вошла в комнату Глеба с подносом. На этот раз шторы были раздвинуты, и осеннее солнце безжалостно высвечивало пыль, пляшущую в воздухе. В комнате пахло застоявшимся потом и дорогим табаком, на тумбочке дымилась пепельница, полная окурков. Глеб лежал поверх одеяла, одетый в черную футболку. Его ноги, скрытые спортивными штанами «Адидас», выглядели безжизненными, слишком тонкими для широких плеч. Он повернул голову: лицо серое, а под глазами залегли темные тени.

— Явилась? — вместо приветствия. — Я думал, ты уже на трассе голосуешь.

— Обед. — Полина поставила поднос на прикроватный столик-трансформер. — Суп-пюре из тыквы, паровые котлеты, компот.

— Я не голоден, унеси.

— Аркадий Ильич распорядился следить за режимом питания.

— Да мне плевать, что распорядился мой отец! — Глеб резко приподнялся на локтях. Вены на шее вздулись. — Ты здесь никто, прислуга. Подай-принеси, слышишь меня? Вали отсюда!

Полина спокойно пододвинула стул и села.

— Пока вы не поедите, я не уйду.

— Ах вот как, принципиальная, — он криво усмехнулся. — А если я сейчас этот поднос тебе на голову надену?

— Попробуйте. Только учтите, суп горячий. С вашей координацией движений вы обязательно прольете его на себя. Ожоги лечить долго, а у вас иммунитет ослаблен.

Глеб смотрел на нее с ненавистью, в его глазах читалось бешенство зверя, попавшего в капкан. Он привык, что его боятся, что перед ним лебезят. А эта женщина смотрела на него, как патологоанатом на интересный труп. Без жалости, без страха. Он рванулся, неловко взмахнул рукой, пытаясь сбросить поднос. Но Полина оказалась быстрее. Ее рука, жесткая, привыкшая к тяжелой работе, перехватила его запястье. Пальцы замкнулись стальным кольцом.

— Не сметь! — тихо, но так, что у Глеба перехватило дыхание, произнесла она. — Едой не швыряются. Там, откуда я пришла, за хлеб на полу прибить могут.

Она держала его руку секунду, другую. Глеб опешил. Он был мужчиной, пусть и парализованным ниже пояса, но верх у него был сильным. Однако в этой женщине чувствовалась такая скрытая угроза, такая тяжелая темная сила, что он невольно расслабил мышцы. Полина отпустила его руку.

— Ешьте, или я буду кормить вас через зонд. Поверьте, я умею. Это неприятно.

Глеб откинулся на подушки, тяжело дыша.

— Дрянь! — выдохнул он.

— Приятного аппетита, Глеб Аркадьевич.

Он ел молча, зло звякая ложкой о фарфор. Полина сидела напротив, прямая, как жердь, и смотрела в окно. Первый раунд остался за ней, но она знала — это только начало.

Вечер принес новое испытание — гигиена. Для двадцатишестилетнего парня, который еще вчера гонял на джипе и менял девушек как перчатки, позволить чужой женщине мыть себя было пыткой страшнее смерти.

— Я сам! — прорычал он, когда Полина прикатила в комнату мобильную душевую установку.

— Вы не достанете до спины и до ног.

— Я сказал, пошла вон! Я сам помоюсь!

— Глеб Аркадьевич! — голос Полины стал сухим, медицинским. — У вас начинаются пролежни на крестце. Я видела пятна, когда меняла простыню.

Если запустить, начнется некроз, гниение. Вы хотите сгнить заживо в этом дворце?

Он молчал, сжимая челюсти.

— Раздевайтесь, или мне помочь?

Он стянул футболку через голову, обнажая торс. Тело у него было красивым. Широкая грудь, рельефные мышцы рук. Атлет, прикованный к сломанному шасси.

Полина работала быстро и профессионально. Теплая вода, губка, специальный лосьон без запаха. Она касалась его тела без тени смущения, но и без пренебрежения. Ее руки были сильными, уверенными. Когда она начала мыть ноги — бледные атрофированные мышцы, холодные на ощупь, — Глеб отвернулся к стене. Полина заметила, как дрогнули его плечи. Ему было стыдно. Этот стыд жег его сильнее, чем кипяток.

— Чувствуете тепло? — спросила она, намыливая голень.

— Нет.

— А здесь? — Она сжала стопу, надавив большим пальцем на точку под лодыжкой.

— Нет! Отстань! — крикнул он, но в голосе прозвучала нотка неуверенности.

Полина заметила, как дернулся мизинец на его левой ноге. Едва заметный спазм. Рефлекс или остаточная проводимость? Она ничего не сказала. Вытерла его насухо, переодела в чистое. Ловко используя инерцию, его тело перевернула на бок, чтобы обработать спину камфорным спиртом.

— Ты мускулистая, — вдруг сказал он. — Рука у тебя, как у мужика.

— Работа такая была, — отозвалась Полина, завинчивая крышку пузырька. — Лес валить не приходилось, но на швейке по двенадцать часов сидели.

— За что тебя закрыли? — он впервые задал вопрос без издевки, просто с мрачным любопытством.

— За глупость, — отрезала она. — Спите. Завтра подъем в восемь, будем делать гимнастику.

— Я не буду делать никакую гимнастику, это мертвому припарки. Врачи в Израиле сказали, шансов ноль, разрыв спинного мозга.

— Врачи в Израиле не боги, а мышцы нужно держать в тонусе. Вдруг медицина шагнет вперед. А у вас ноги высохнут, на чем ходить будете?

— Ты дура или притворяешься?