Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента

— он снова начал заводиться. — Не буду я ходить никогда.

— Это мы еще посмотрим. Спокойной ночи.

Она вышла, прикрыв дверь. В коридоре стоял Аркадий Ильич, он, видимо, слушал.

— Ну, как он? — спросил хозяин дома, опираясь на трость.

— Жить будет. Злой он у вас, это хорошо. Злость — это энергия. Хуже, когда апатия, когда в потолок смотрят.

— Он ел?

— Ел.

Баринов хмыкнул, покачал головой.

— Ты, Полина, кремень. Другая бы уже в истерике билась.

— У меня, Аркадий Ильич, слез не осталось, выплакала все.

— Это правильно. Слезы — вода. Ну, иди отдыхай. Завтра тяжелый день будет, к нему друзья приедут. Бывшие партнеры. Я не хотел пускать, но Глеб настоял, хочет показать, что он в строю.

Хозяин тяжело вздохнул и побрел по коридору, стуча тростью. Огромный, сильный человек, которого гнуло к земле горе собственного ребенка.

Ночь опустилась на поселок Сосновый Бор. За окном выла собака, тоскливо, протяжно. Полина лежала в темноте и смотрела в потолок. Перед глазами стоял Глеб, его искаженное лицо, его беспомощные ноги и этот крошечный, почти невидимый рывок мизинца. Она вспомнила слова тюремного врача, старого еврея Льва Борисовича, который сидел за незаконную выдачу рецептов: «Полечка, организм — это загадка. Нервная система — темный лес. Иногда наука говорит «нет», а жизнь говорит «надо». Главное — импульс. Не электрический, а волевой».

«У него есть импульс, — подумала Полина, поворачиваясь на бок. — Злость. Он хочет жить, просто пока не знает, как. Он хочет всем доказать. И мне доказать. Ну что ж, пусть доказывает».

Она провалилась в сон мгновенно, как проваливалась в камере после смены — без сновидений, в черную яму отдыха.

Утро началось не с будильника, а с громкой музыки. Басы долбили так, что вибрировал пол. Rammstein. Агрессивный немецкий металл разрывал тишину благопристойного дома. Полина быстро оделась, заплела косу и вышла в коридор. Анна Павловна стояла у двери Глеба, прижав руки к ушам.

— Опять… — прошептала она. — У него так бывает перед приступами агрессии. Полина, не ходите туда сейчас, он может кинуть чем-нибудь тяжелым.

— Мне нужно дать ему таблетки и померить давление.

— Подождите, пока музыка стихнет.

«Если ждать, он решит, что победил». Полина решительно открыла дверь. Звук ударил в грудь плотной волной.

Глеб сидел в коляске посреди комнаты, крутя колеса на месте. Вперед, назад, вперед, назад, словно зверь в клетке. Он был одет в дорогую черную рубашку, волосы мокрые и зачесаны назад. Готовился к гостям. Увидев Полину, он ухмыльнулся и выкрутил громкость музыкального центра на максимум. Стекла в серванте жалобно задребезжали. Полина подошла к розетке и молча выдернула шнур. Тишина обрушилась на комнату, как бетонная плита.

— Ты с ума сошла? — тихо спросил Глеб.

— Давление поднимется от шума, а вам нужно быть в форме перед гостями.

— Не твое собачье дело, включи обратно.

— Нет.

Они смотрели друг другу в глаза. Дуэль взглядов. В его глазах — черная бездна отчаяния и вызова, в ее — серая сталь и спокойствие векового льда.

— Знаешь, почему от меня все сбегали? — вдруг спросил он.

— Потому что вы вели себя, как избалованный ребенок, которому не купили игрушку.

— Нет, потому что они меня жалели. Смотрели такими влажными, коровьими глазами: «Ах, бедный мальчик, какая трагедия». А меня тошнит от жалости. Я ненавижу жалость.

— А я вас не жалею, — просто сказала Полина. — С чего мне вас жалеть? Вы сыты, одеты, в тепле. Отец вас любит, руки работают, голова на месте. Ноги не ходят? У нас в колонии была женщина без обеих рук, она ногами вышивала иконы бисером. Вот ее жалко не было, ей восхищались. А вы… вы просто сдались.

Глеб дернулся, словно получил пощечину. Лицо его пошло красными пятнами.

— Вон, — прошептал он. — Пошла вон!

— Лекарства примите, и я уйду.

Она положила таблетки на стол, поставила стакан с водой. Развернулась и вышла, чувствуя, как спину сверлит ненавидящий взгляд. В коридоре она прислонилась к стене и перевела дух. Сердце колотилось где-то в горле. С ним нельзя по-хорошему, с ним нельзя мягко. Он сейчас как раскаленное железо: если гладить — обожжешься. Нужно бить молотом, чтобы придать форму.

Внизу хлопнула входная дверь. Раздались громкие, уверенные голоса, смех.

— Эй, хозяева, где наш Шумахер?

Гости приехали. Полина подошла к лестничным перилам и посмотрела вниз. Двое парней примерно возраста Глеба. Кожаные куртки, модные джинсы, в руках пакеты с бутылками дорогого коньяка. От них веяло успехом, деньгами и беззаботной жизнью. Той жизнью, которая для Глеба закончилась в одну секунду на мокрой трассе. Она знала: сейчас начнется самое страшное. Не физическая боль, а душевная. Сейчас они будут добивать его своим здоровьем и весельем. И она должна быть рядом, чтобы не дать ему сломаться окончательно.

Полина поправила воротник, глубоко вздохнула и начала спускаться по лестнице. Война за душу барчука только начиналась.

— Ну здорово, инвалидная команда! — гаркнул Стас, с размаху ставя пакет с бутылками на стол, прямо поверх журналов. — Как жизнь молодая, колеса крутятся?

Глеб сидел в кресле, неестественно выпрямив спину. Он надел свежую рубашку, но не застегнул верхнюю пуговицу, чтобы было видно, как ходит кадык. Его пальцы, длинные и нервные, вцепились в подлокотники.

— Крутятся, Стасян, — ответил он, растягивая губы в кривой ухмылке. — Куда они денутся? А вы че, решили проверить, не сдох ли я еще?

— Типун тебе на язык! — Дима плюхнулся на диван, не спрашивая разрешения. — Мы по делу, ну и так, проведать. Коньяк вот привезли, Хеннесси, настоящая непаленка. Давай, где у тебя тут стаканы?

Полина стояла у стены, словно предмет мебели. Она видела, как напрягся Глеб, видела, как дернулась жилка у него на виске. Ему хотелось быть с ними на равных, но само их присутствие — здоровых, ходящих, пахнущих женщинами и деньгами — унижало его сильнее любой оплеухи.

— Полина! — резко крикнул Глеб. — Стаканы! Живо!

Она молча вышла и вернулась с подносом. Три пузатых бокала, лимон, нарезанный тонкими ломтиками, шоколад. Она поставила поднос на стол, стараясь не смотреть на гостей.

— Опа! — Стас окинул ее оценивающим липким взглядом. — А это че за фея, новая сиделка? Слушай, Глебушка, а ниче такая. Строгая? Любишь госпожу изображать? — он подмигнул Полине.

— Рот закрой, — тихо, но отчетливо произнесла Полина.

В комнате повисла тишина. Стас поперхнулся воздухом, его лицо вытянулось.

— Че ты сказала?