Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента

— Я сказала, рот закрой, — повторила она, глядя ему прямо в переносицу. — Здесь не кабак. Глебу Аркадьевичу нельзя волноваться. Будете хамить — вызову охрану. Отец его сейчас дома.

Глеб вдруг хрипло рассмеялся, смех походил на кашель.

— Уела она тебя, Стас, это тебе не официанток щипать. Ладно, наливай.

Разговор не клеился. Гости пили много, жадно, словно торопились набраться смелости. Глеб пил тоже, залпом, не закусывая. Алкоголь мгновенно ударил в его ослабленный организм. Глаза заблестели нездоровым блеском, на щеках выступили красные пятна.

— Мы, короче, тему одну закрыли, — начал Стас, развалившись в кресле и закуривая сигарету. Дым поплыл к потолку сизыми кольцами. — Помнишь, ты склад хотел выкупать на окраине, под автосервис?

— Ну… — Глеб подался вперед. — Я документы подготовил, там только подпись осталась.

— В общем, мы его перекупили, на себя оформили.

Глеб замер, бокал в его руке дрогнул, коньяк плеснул на брюки.

— В смысле на себя? Это мой проект был, мои бабки там вложены.

— Да какие твои бабки, брат, — встрял Дима, пряча глаза. — Ты ж теперь, ну, невыездной, а бизнес стоять не может. Мы твои пять процентов тебе на карту кинули, по-братски.

— Пять процентов вместо пятидесяти? — Глеб медленно поставил бокал на стол. — Кинули, значит? — Голос его упал до шепота. — Как собаке кость кинули.

— Да ладно тебе, не кипятись, — Стас махнул рукой, стряхивая пепел на ковер. — Тебе сейчас о здоровье думать надо, зачем тебе сервис? А нам развиваться надо. Жанка, кстати, привет передавала. Говорит, жалко тебя.

Это был удар ниже пояса. Упоминание Жанны, бывшей невесты, стало последней каплей. Лицо Глеба исказилось. Он схватил со стола тяжелую бутылку Хеннесси.

— Вон! — заорал он так, что зазвенела люстра. — Пошли вон, твари! Друзья называются, шакалы! Вон отсюда, пока я вам головы не проломил!

Он замахнулся, но бутылка выскользнула из слабых потных пальцев и глухо ударилась о ковер, не разбившись, а лишь расплескав бурую жидкость. Стас и Дима вскочили.

— Ты че, психованный? — Стас отряхнул пиджак. — Мы к нему с душой, а он… Ладно, пошли, Димон, ему в дурку надо, а не сервис открывать. Лечись, убогий!

Они вышли, хлопнув дверью. В комнате остался только запах дорогого коньяка и тяжелое, хриплое дыхание Глеба. Он сидел, уронив голову на грудь. Плечи его тряслись. Он не плакал — мужчины не плачут. Он выл. Беззвучно, страшно, как воет собака, которую хозяин выгнал на мороз.

Полина подошла к нему, молча подняла бутылку. Начала собирать рассыпанный шоколад.

— Уйди, — прохрипел Глеб. — Оставь меня! Все вы… все вы одинаковые, предатели!

— Не все, — сказала она спокойно. — Вам надо лечь, сейчас будет массаж.

— Какой, к черту, массаж? Ты не видишь? Меня только что живьем закопали. Друзья, бизнес отжали. Жанка…

Он поднял на нее глаза. В них было столько боли, что Полина невольно задержала дыхание.

— Зачем мне ноги, Полина? — спросил он тихо. — Зачем мне ходить, если идти некуда?

Она подошла к коляске вплотную, взялась за ручки.

— Затем что, если вы не встанете, они победили. Стас этот, Жанна ваша. Они будут жить, жировать, смеяться, а вы будете гнить здесь и жалеть себя. Вы этого хотите? Чтобы они были правы?

Глеб молчал. Злость в его глазах боролась с апатией.

— На кушетку! — скомандовала Полина. — Быстро!

— Я не могу.

— Можете. Руки на поручни. Рывок.

Он перебрался на массажный стол сам, неуклюже, со злостью швыряя свое тело. Полина закатала рукава. Ее руки, пахнущие хозяйственным мылом, легли на его спину. Кожа была горячей, влажной, мышцы вдоль позвоночника напоминали каменные канаты — сплошной спазм. Она начала разминать, жестко, сильно, большими пальцами вдавливая боль обратно в тело, заставляя кровь бежать быстрее.

— Больно! — выкрикнул Глеб в подушку.

— Терпите. Боль — это жизнь. Мертвым не больно.

Она перешла к ногам. Икры, бедра. Здесь мышцы были дряблыми, мягкими, как тесто. Но Полина мяла их с той же яростью, словно хотела передать им свою силу, свою волю.

— Расскажи, — вдруг сказал Глеб, уткнувшись лицом в сгиб локтя. — Как там? В тюрьме?

Полина на секунду остановилась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Там холодно, Глеб. Всегда холодно. Даже летом. Стены серые, небо в клеточку. Но самое страшное не это. Самое страшное — когда ждешь письма. Каждый день ждешь, а его нет. Неделю нет. Месяц. Год. — Она продолжила массаж, ритмично надавливая на стопы. — Я мужа ждала, Витю. Я за него села. Он растрату сделал, на работе деньги казенные проиграл. А я подписала, что это я. Думала, он слабый, он не выживет там. А я сильная. Я смогу.

— И что? — голос Глеба звучал глухо.

— И ничего. Он квартиру продал и уехал. Ни разу не написал. Вот так.

Глеб повернул голову. Посмотрел на нее. Впервые без маски, без надменности. Просто как человек на человека.

— Значит, мы с тобой оба… лохи.

— Не лохи, — Полина покачала головой. — Мы просто доверчивые были, а теперь умные.

Она резко нажала на точку под коленом. Нога Глеба дернулась. Сильно, отчетливо.

— Ой… — он попытался отдернуть ногу.

— Чувствуете?