Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента

— глаза Полины загорелись.

— Щекотно. И больно. Как током ударило.

— Это нерв, Глеб. Живой нерв. Сигнал проходит.

Она улыбнулась. Впервые за все время. Улыбка у нее оказалась неожиданно мягкой, делающей лицо моложе лет на десять.

— Будем работать. Черта с два вы у меня в коляске останетесь. Я не знаю, что делать, но я этих стасов еще заставлю вам завидовать.

Глеб лежал на животе, чувствуя, как по телу разливается странное тепло. Не от коньяка, а от ее рук. Впервые за два года он почувствовал не жалость к себе, а злость. Хорошую, спортивную злость.

— Полина…

— Что?

— Спасибо, что стакан не дала в морду кинуть. Отец бы не простил скандал.

— Спите. Завтра нагрузку увеличим. Гантели привезут.

Полина накрыла его пледом, погасила верхний свет, оставив только ночник. Выходя из комнаты, она услышала тихий шепот:

— Я их уничтожу. Я встану и уничтожу их всех.

Октябрь сменился ноябрем. Выпал первый снег, укрыв грязь и серость белым пушистым одеялом. В доме Бариновых тоже что-то неуловимо изменилось. Исчезла гнетущая тишина. Теперь по утрам из комнаты Глеба доносилось не рычание Rammstein, а ритмичный стук железа и тяжелое дыхание. Он качал руки, торс, спину. Полина стала его тенью, но не безмолвной прислугой, а тренером. Жестким, бескомпромиссным.

— Еще пять раз, — командовала она, держа его ноги, пока он делал скручивания на пресс.

— Я не могу. Сдохну сейчас, — хрипел Глеб, красный от натуги.

— Подохнешь — похороним. Делай.

И он делал.

Отношения их стали странными. Они не были друзьями. Это был союз двух одиночеств, двух раненых волков, сбившихся в стаю против целого мира. По вечерам она читала ему вслух. Глеб сначала сопротивлялся, мол, «что я, маленький?», но потом втянулся. У него, сына балованный, образование было поверхностным. Экономический факультет за взятки, клубы, гонки. Полина же, дочь советских интеллигентов, любила классику. Она читала ему Ремарка «Три товарища» — историю о дружбе, любви и потерях.

— Пат умирает? — спросил однажды Глеб, когда она закрыла книгу.

— Да, у нее туберкулез.

— Это несправедливо. Почему хорошие умирают, а всякие твари живут?

— Справедливости нет, Глеб, есть только то, что мы делаем сами. Робби не сдавался, он был рядом до конца.

В тот вечер Глеб впервые попросил ее остаться попить чаю. Не как сиделку, а как собеседника.

— А у тебя мечта есть? — спросил он, помешивая ложкой сахар в чашке с золотой каемкой.

Полина посмотрела в темное окно.

— Есть. Хочу кабинет свой открыть. Массажный. Реабилитацию делать. Людям помогать, у которых денег нет на дорогие клиники. Знаешь, сколько таких? После инсультов, после аварий. Лежат по домам, гниют, никому не нужны.

— Откроешь, — серьезно сказал Глеб. — Если я встану, я тебе денег дам. Не в долг. Инвестиция.

— Сначала встань, бизнесмен, — усмехнулась она.

Но идиллии не суждено было длиться долго. Прошлое умеет настигать в самый неподходящий момент. В конце ноября, когда ударили первые настоящие морозы, в особняке раздался телефонный звонок. Трубку взяла Анна Павловна. Поговорив минуту, она побледнела и позвала Полину.

— Полина Андреевна, это вас. Из милиции, участковый.

Полина почувствовала, как внутри все обрывается. Холодок пробежал по спине, напоминая о сырых тюремных камерах. Она взяла трубку.

— Алло?

— Гражданка Смирнова? — голос был казенный, скрипучий. — Участковый Сидоренко беспокоит. Тут такое дело. Бывший муж ваш, Смирнов Петр Петрович, в городе объявился. В больнице он, в реанимации. Вас ищет. Говорит, сказать что-то важное хочет перед смертью.

Трубка чуть не выпала из рук. Виктор? Тот, кто предал, продал, забыл — умирает? Глеб выехал в коридор на коляске. Он увидел лицо Полины, белое, как мел.

— Что случилось?

— Муж, бывший, в реанимации. Зовет.

— Поедешь? — жестко спросил Глеб.

— Не знаю, — она растерялась. Впервые за все время ее железная броня дала трещину. — Зачем? Он мне чужой.

— Поедешь, — решил Глеб. — Я скажу отцу, он машину даст. Надо закрыть гештальт, Полина. Иначе этот призрак тебя всю жизнь жрать будет. Посмотри ему в глаза и плюнь. Или прости, как получится.

Через час черный джип умчал Полину в городскую больницу. Ту самую, где она когда-то работала. Ту самую, где теперь умирал человек, сломавший ей жизнь. В приемном покое мигала лампа дневного света, издавая противное жужжание, от которого сразу начинала ныть голова. Полина шла по коридору, не снимая пальто. Халат ей выдала вахтерша — застиранный, с оторванной завязкой. Медсестры, пробегавшие мимо с капельницами, скользили по ней равнодушными взглядами. Никто не узнал в этой суровой женщине с плотно сжатыми губами бывшую сотрудницу процедурного кабинета. Три года тюрьмы стерли ее прежнее лицо, нарисовав новое — жесткое, закрытое.

— К Смирнову?