Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента
Глеб поднял голову. В его глазах стояли слезы. Слезы бессилия.
— Уходите! — прошептал он.
— Что? — Жанна сделала вид, что не расслышала. — Глеб, ну не дуйся! Прошло же два года! Жизнь продолжается! Мы, кстати, тебе подарок приготовили. Вот, сертификат на новое кресло из Германии. Я видела рекламу, что это последнее слово медтехники. Ну, чтобы ты мог более свободно передвигаться.
Полина, стоявшая в тени книжного шкафа, шагнула вперед.
— Вон, — сказала она.
Жанна обернулась, удивленно вскинув бровь.
— Простите, а вы кто? Очередная сиделка? Милочка, принесите нам кофе и не вмешивайтесь в разговор старых друзей.
— Я сказала, вон отсюда! — голос Полины был тихим, но тяжелым, как могильная плита. Она подошла к Жанне вплотную. Полина была выше, крупнее, рядом с ней холеная Жанна казалась фарфоровой куклой.
— Вы что себе позволяете? — взвизгнула Жанна. — Я сейчас Аркадию позвоню, вас уволят в минуту! Вы знаете, кто мой отец?
— Знаю, — спокойно ответила Полина. — Прокурор. А я сидела три года по 160-й. И поверьте, мне терять нечего. Если вы сейчас же не уберете свои разнаряженные задницы из этого дома, я спущу вас с лестницы и скажу, что вы напали на инвалида.
Она наступала на них. В ее глазах была такая ледяная тюремная ярость, что Коршунов попятился. Вор, бизнесмен и делец почуял запах настоящей опасности. Запах зверя, которого загнали в угол.
— Жанна, пошли! — он дернул невесту за рукав. — Она ненормальная, она зэчка.
— Я это так не оставлю, — прошипела Жанна, но попятилась к выходу. — Глеб, ты позволяешь этой хабалке так со мной разговаривать?
Глеб молчал. Он смотрел на Полину. Он видел ее прямую спину, ее сжатые кулаки, и вдруг в нем что-то щелкнуло.
— Она права, — сказал он громко. Голос его окреп. — Заберите свое приглашение, и сертификат на коляску свою немецкую заберите. Мне она не нужна. Я своими ногами к вам приду. На поминки вашего брака.
— Что ты несешь? — фыркнула Жанна. — Своими ногами? Мечтай, убогий!
Дверь захлопнулась. Шум мотора за окном стих. В гостиной снова повисла тишина. Глеб закрыл лицо руками. Полина подошла и резко развернула его кресло к зеркалу.
— Смотри сюда! На себя смотри! Ты мужик или тряпка? Она пришла потешить свое самолюбие, показать, какая она добрая, что позвала калеку на праздник жизни. А ты сопли распустил!
— Мне больно, Полина! — заорал он, срывая голос. — Мне больно! Я люблю ее, я на руках ее носил, а жизнь так жестоко по мне проехалась!
— Ты любишь не ее! — закричала она в ответ, и это был первый раз, когда она повысила голос. — Ты любишь ту жизнь, которой у тебя нет, а она пустышка, фантик. Она продала тебя, как мой Витя продал квартиру. Мы с тобой, Глеб, из одного теста. Нас предали. Но я встала и пошла, а ты сидишь и ноешь!
Она схватила его за плечи и тряхнула.
— Хватит! Хватит себя жалеть! Ты сказал им, что придешь своими ногами, так докажи! Или ты трепло?
Глеб смотрел на нее тяжело дыша. В его глазах гнев смешивался с восхищением.
— Ты жестокая, — выдохнул он.
— Я честная.
— Помоги мне. На брусья!
В тот вечер он занимался до изнеможения, до кровавых мозолей на ладонях. Он подтягивался на шведской стенке, пытаясь оторвать свое тело от земли, пытаясь заставить мертвые ноги повиноваться воле разума. Полина стояла рядом, страховала, вытирала пот с его лба. Они не разговаривали. Слов больше не нужно было, у них была одна цель. И одна ненависть на двоих, которая стала лучшим топливом.
Ночью Глеб проснулся от странного ощущения. Ноги горели, словно их опустили в кипяток. Не отдельные вспышки, а ровный гудящий жар, идущий от кончиков пальцев до колен. Он закричал. В комнату вбежала Полина в ночной рубашке, босая.
— Что? Что случилось?
