Двойная игра: почему муж побледнел, узнав, в чьих руках оказалось платье
Леонид вздрогнул, потёр лицо ладонями и продолжил. Мать погибшей Юлии, обезумевшая от горя, приходила к воротам их дома. Она кричала, что её дочь была в изумрудном платье и теперь этот цвет будет преследовать убийцу до конца дней. Семья сначала не поверила, списала на бред сумасшедшей.
Но однажды родственница подарила Лизе зеленый халат, и в ту ночь у девушки начались страшные судороги. Она кричала, что видит окровавленную Юлию в углу комнаты. С тех пор изумрудный цвет был строго запрещен в доме под страхом смерти.
Агата слушала, и нечто не сходилось в этой истории. Если это просто психологическая травма, зачем решётки на окнах? Зачем тайный чай с аптечным запахом? Почему незнакомец по телефону говорил о грехах так, словно речь шла о чём-то юридическом, а не мистическом?
— Лёня! — она посмотрела мужу прямо в глаза. — Если ты знал, что этот цвет запрещен, зачем купил изумрудное платье и прислал мне как подарок на годовщину?
Он вздрогнул, отвёл взгляд, начал мямлить что-то невнятное. И его молчание оказалось красноречивее любых слов. Агата поняла страшную истину. Он использовал её как подопытную крысу.
Спустя 12 лет он хотел проверить, действует ли ещё проклятие, сохранится ли реакция Лизы. Если бы сестра не отреагировала, можно было бы ослабить контроль, жить нормальнее. Крик «что ты наделала» был не страхом за жизнь сестры, а паникой из-за того, что жестокий эксперимент дал слишком хороший результат.
В Днепровский национальный университет Агата поехала через неделю, выбрав день, когда Леонид был на работе, а свекровь занята Лизой. В архиве ей отказали категорично: «Персональные данные, не имеем права разглашать». И она в отчаянии опустилась на скамейку у главного корпуса в парке Гагарина, не зная, что делать дальше.
— Вы ведь из семьи Бобровых, верно? — рядом сел седой мужчина, и Агата сразу узнала этот голос — хриплый, с металлическими нотками. — Это вы звонили? Я — Александр Григорьевич Журавлев. Отец Юлии.
Он рассказал, что 12 лет вёл собственное расследование, следил за семьёй Бобровых, не теряя надежды. Старый знакомый, вахтёр в университете, сообщил ему, что какая-то женщина расспрашивала в архиве о его дочери.
— 12 лет, — произнёс он тихо, глядя перед собой. — 4380 дней. Ни одного дня не прошло, чтобы я не думал о ней и о том, кто её убил.
— Лиза, — сказала Агата. — Мне муж рассказал. Ей было 15, она взяла машину отца…
— Нет, это ложь. За рулём была не Лиза.
Александр Григорьевич смотрел ей прямо в глаза тяжелым, пронзительным взглядом.
— За рулём был ваш муж, Леонид.
Агата почувствовала, как земля уходит из-под ног. Александр Григорьевич говорил медленно, взвешивая каждое слово. В тот день в машине находились оба: 22-летний Леонид и 15-летняя Лиза. Они возвращались из Запорожья, где были по делам отцовского бизнеса.
В машине разгорелась ссора: Леонид требовал у родителей денег на собственное дело, отец отказал по телефону. В ярости он нажал на газ и погнал машину под проливным дождём по скользкой трассе.
— Он сбил мою дочь, — голос Александра Григорьевича не дрогнул, но в нём звучала боль, которую не могли притупить никакие годы. — А потом семья приняла решение свалить всё на несовершеннолетнюю сестру. Ей было пятнадцать, уголовная ответственность в Украине наступает с шестнадцати за большинство преступлений, а за тяжкие — с четырнадцати, но они рассчитывали на невменяемость или возрастные поблажки. Родители согласились, чтобы защитить сына-наследника.
— Но Лиза… она же сама верит, что виновата.
— 12 лет, — повторил Александр. — 12 лет они внушали ей, что она убийца. Тот травяной чай, который ей дают каждый день, — это не успокоительное. Это нейролептики, которые вызывают потерю памяти, спутанность сознания. Они превратили здоровую девочку в психиатрического пациента, чтобы она никогда не вспомнила правду и никому её не рассказала.
Агата сидела неподвижно, и мир вокруг неё перестраивался заново, как головоломка, в которой наконец встали на место все детали. Аллергия на ткани — выдумка для изоляции Лизы от внешнего мира, чтобы никто посторонний не мог с ней поговорить. Решетки на окнах — не для защиты, а чтобы она не сбежала и не проболталась.
Изумрудное платье — не проклятие погибшей девушки, а триггер для искусственно созданной травмы. Семья поддерживала и подпитывала этот ужас все эти 12 лет, чтобы держать Лизу в состоянии вечной вины, вечного страха и полной зависимости.
Александр Григорьевич говорил еще долго о том, как после аварии семья убедила находившуюся в шоке девочку, что за рулем была она. Как ей повторяли снова и снова «ты села за руль», «ты сбила её», «это твоя вина», пока эти слова не въелись в её сознание намертво. Шок, ложное чувство вины, высокие дозы препаратов – все это постепенно разрушило её память и волю.
— Срок давности по ДТП давно истек, — сказал Александр Григорьевич, когда они уже поднялись со скамейки и медленно шли по аллее. — Но незаконное лишение свободы — это длящееся преступление, оно продолжается прямо сейчас. А умышленное отравление нейролептиками — тяжкое телесное повреждение. По этим статьям давность не вышла, дело можно возбудить.
— Что нужно сделать?
