Двойная игра: почему муж побледнел, узнав, в чьих руках оказалось платье
— Лизонька, уйди к себе! — Надежда Николаевна бросилась к дочери, пытаясь загородить сына. — Тебе нельзя волноваться, ты же знаешь…
— Это всё моя вина! — Леонид поднял голову, и в его глазах стояла такая тоска, что Агате на секунду стало его жалко. — Лизка, прости меня! Прости, ты ни в чём не виновата! Это я был за рулем!
Крик Лизы разорвал воздух — нечеловеческий, дикий, полный боли, копившейся годами, которая наконец нашла выход. Она покачнулась на верхней ступеньке, схватилась за перила и начала оседать. Агата бросилась к ней, успев подхватить обмякшее тело до того, как оно покатилось по лестнице вниз.
В областную больницу Лизу доставили на скорой. Агата поехала вместе с ними, просидев в приёмном покое всю ночь, пока врачи стабилизировали состояние пациентки. Леонид и свекровь приехали домой под утро, помятые, с тёмными кругами под глазами. Они оставили Агату дежурить у палаты, надеясь, что все обойдется. Это был её шанс.
Александр Григорьевич ждал у служебного выхода на стареньком «Ланосе» с заведённым мотором. Агата вывела Лизу — та двигалась как сомнамбула, не сопротивляясь и не задавая вопросов. Она уже открыла заднюю дверь машины, когда за спиной раздались быстрые шаги.
— Стой!
Леонид стоял на крыльце без пиджака, в мятой рубашке, с лицом человека, который не спал несколько суток. Он выглядел постаревшим на десяток лет за одну ночь.
— Лёня, не мешай! — Агата встала между ним и машиной, готовая драться. — Я увожу её.
Долгая пауза. Леонид смотрел на сестру, которая сидела на заднем сиденье с отсутствующим взглядом, потом перевёл глаза на жену — бывшую жену, как он уже понимал. В его взгляде что-то сломалось.
— Забирай её, — голос его был хриплым, севшим. — Позаботься. Это… хоть что-то, что я могу сделать для неё сейчас.
Он снял с плеча спортивную сумку и протянул Агате.
— Один миллион гривен. Наличными. На лечение, на первое время. Больше собрать не успел, выгреб все из сейфа.
— Ты думаешь, это что-то изменит? Деньги не вернут ей 12 лет жизни.
— Нет, — он покачал головой. — Ничего не изменит. Но я хочу, чтобы хоть кто-то из этой истории вышел живым.
Он развернулся и пошёл обратно к больнице, сутулясь под тяжестью невидимого, но непосильного груза. Агата смотрела ему вслед, не зная, что чувствовать: облегчение или отвращение. Потом она села в машину рядом с Лизой.
— Поехали, — сказала она Александру Григорьевичу. — В клинику «Феофания» под Киевом. Там нам помогут.
Лечение заняло больше года. Врачи диагностировали тяжёлую медикаментозную зависимость и посттравматическое расстройство, искусственно созданное и поддерживаемое много лет. Первые недели были самыми тяжёлыми: ломка, страхи, ночные кошмары.
Лиза почти не говорила, забивалась в угол палаты, вздрагивала от каждого звука. Но постепенно, под воздействием терапии и прекращения приёма нейролептиков, она начала оттаивать. Агата приезжала каждые выходные, читала ей книги, рассказывала истории, просто молча сидела рядом, держа за руку.
Тем временем полиция и прокуратура возбудили дело по совокупности статей: незаконное лишение свободы, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, дача ложных показаний. Всех причастных вызвали на допрос. Конфронтация в кабинете следователя стала для Лизы последним, самым трудным испытанием.
Надежда Николаевна рыдала, заламывая руки, пытаясь вызвать жалость:
— Я просто хотела защитить сына! Он был надеждой семьи, наследником, продолжателем дела! Я мать, поймите меня!
— А Лизонька? Она вам не дочь?
